– Ну, эта сова – своего рода мой талисман, она со мной лет с пятнадцати. Дело ведь не всегда в практической пользе. Дело в эмоциональном смысле, – повторила Алиса, уже чувствуя себя неуклюжей дурочкой. Зачем она объясняет ему всё это? Он никогда не поймёт. Это просто за гранью его вселенной.
Даниэль ещё раз пожал плечами и прохладно повторил:
– Не понимаю.
– Но ты же вот придаёшь значение одежде, – осторожно отметила она, глядя на чёрную лямку его майки, сползшую с нежного округлого плеча. Уничтожив рис и курицу, Даниэль снова зашуршал пакетом – продолжил изучать «гуманитарку». – Вкладываешь в неё какой-то смысл, самовыражаешься через неё… Хочешь трость с клинком купить.
– И да, и нет! – беспечно заявил Даниэль, одним хищным движением разрывая упаковку печенья. – Может, и хочу, но по большому счёту мне похуй. Вещи – это просто вещи. Одежда для меня – это способ себя улучшить. Модернизация себя, понимаешь? Вот от этого я точно никогда не откажусь, у меня страсть себя модернизировать!
– Понятно, – сказала Алиса, с трудом сдерживая ироничную усмешку. Значит, «модернизация себя» для него имеет вот такие по-детски буквальные, прямолинейные формы? Не рост в своём деле, не развитие ума, личностных качеств, таланта, духовности – а новое пальто, новое колечко в брови или ухе, новое тату? Как у персонажа в игре: стать круче, прицепив новую часть к броне.
Как у робота или конструктора.
– И модернизация никогда не заканчивается! – наставительно и серьёзно продолжал Даниэль, хрустя печеньем. Как же жадно он ест, – чуть растерянно подумала Алиса. В этом чересчур здоровом аппетите даже есть что-то нездоровое; полпачки исчезло меньше, чем за минуту. – Сегодня я могу быть таким, завтра – совсем другим. Сегодня с естественным цветом волос, а завтра – с розовым ирокезом. Сегодня – в пальто, завтра – в панковской куртке с нашивками, послезавтра – в военной форме. Это нормально. Это меняется легко, вот так! – (Он щёлкнул пальцами, с весёлым вызовом глядя Алисе в лицо). – И поэтому ничего не значит. Зачем вкладывать смысл туда, где он не нужен? Я вот это набил себе, например, – (он кивнул на жирные кресты на тыльной стороне ладоней), – но уже отказался от этих убеждений. Я пью, курю. Но пусть будут – похуй! Набил это, – (он коснулся загадочных цифр 1312 над бровью), – и тоже уже считаю, что всё это ненужная инфантильная хрень. Но тоже – пусть будет!
– Извини, что спрашиваю, но что это всё-таки значит?
Даниэль хихикнул.
– Ко мне как-то раз в клубе один тип докопался насчёт этого. Пин-код от карты, говорит, что ли? Я говорю: именно! Набил, чтобы не забыть! – (Он звонко засмеялся, вытягивая руку. Любишь же ты проводить по себе экскурсии, – подумала Алиса. Во всех смыслах – и по красивому телу, и по чему-то не столь красивому). – Вот эти буквы тоже не знаешь, что значат? A.C.A.B.? – (Она покачала головой, чувствуя себя невинной девочкой-ромашкой. Эта мысль забавляла. Наверное, ему нравится таких просвещать – быть для них, неопытных и чистых, наставником с тёмной стороны жизни). – All cops are bastards[1]. Панковская хуйня. Уж простите за моё не совсем изысканное английское произношение!
– Ах, вон что. Протест против полиции? Как главного воплощения общества «ёбаных обывал»?
– Совершенно верно, леди Райт! – кивнул он – со смешной степенностью, будто они говорили о погоде или политике.
– Но причём тут цифры?
– Какая это буква по счёту в алфавите? – спросил Даниэль, ткнув пальцем в А, выведенную вычурным готическим шрифтом с завитушками. Для тебя это явно ещё и привычная экскурсия, – подумалось Алисе. Коронный номер. Все эти феерические жесты, гримасы, шуточки поставлены и отрепетированы очень давно, отработаны до автоматизма. Ты делаешь всё это совершенно машинально, не думая – как обыденную работу.
В ней шевельнулось что-то новое – неприятное. Насколько этот пресыщенный мальчик не придаёт ей значения? Насколько быстро она сольётся в его памяти с девочками, которые ночевали с ним в ближайшие дни, в этом изъеденном метелями декабре?..
– Первая, – ответила она – и улыбнулась, догадавшись. – Поняла: 1312 – A.C.A.B. Шифр с номерами букв.
– Умничка! – промурлыкал Даниэль.
Хочу.
Она села поудобнее, подавляя вспышку неуместного возбуждения. Умничка. Как прохладно и покровительственно он это говорит.
– Но зачем такое дублирование? И на руке, и на лице – по сути, одно и то же?