– Тяжёлый.
– Ага. Я потом хочу себе Вальтер – у него калибр другой, и…
Слушая его весёлую и непонятную болтовню о калибрах, отдаче, пульках и пружинах, Алиса кивнула на подоконник. Из-за груды хлама там торчало что-то чёрное – подозрительно похожее на рукоятку другого пистолета.
– А там что?
– А, это?
Легко скользнув к подоконнику, Даниэль достал изящный револьвер – длинный, агрессивно выгнутый, с глянцевым округлым барабаном. Ловко провернул его между пальцев, поднёс дулом к подбородку, улыбаясь; Алиса замерла. Она знала, что револьвер ненастоящий; но, чёрт побери, как он вертит и держит его. Эстетический экстаз. Эротическая ретро-фантазия о мафиози начала прошлого века.
– Нравится? – очаровательно улыбаясь, Даниэль нажал на курок – и в паре сантиметров от его лица заплясал язычок пламени.
– Зажигалка, – выдавила Алиса, пытаясь понять, почему это зрелище так волнует её. Волнует до сладкой дрожи.
– Ага. – (Даниэль снова щёлкнул курком, и огонёк погас). – Купил за пару евро на том рынке с антиквариатом, про который тебе рассказывал. Стильная хуйня, да? Неудобная, но для фотосессий самое то… Залезешь со мной наверх, полежим? Я, правда, вонючий жутко – в душ надо бы, но так лень. Заранее извиняюсь!
Взобравшись вслед за Даниэлем по грустно поскрипывающей лестнице (было забавно представлять, как она падает и ломает шею; Тильда бы, наверное, тихо злорадствовала и твердила, что кое-кто посерьёзнее мэра её заслуженно покарал), Алиса устроилась у него за спиной – на скомканной простыни в старых не отстиранных пятнах. Потолок здесь нависал так низко, что она едва могла сесть, не ударившись макушкой; не очень-то удобно, – подумалось ей. Терпимо для сна, а вот для секса неудобно совсем. С девушками, которых приводит, он внизу или здесь?..
– Как же кости ломит, просто пизде-ец… – простонал Даниэль, гибко, как кошка, растекаясь по матрасу. – Погладь мне спину, пожалуйста? У тебя очень нежные руки.
– Спасибо. Ты вчера говорил, – сказала Алиса, стараясь ровно дышать. Провести по плечам, лопаткам – еле касаясь, кончиками пальцев, не проникая под майку; очертить контуры шеи, крошечные нежные мочки ушей, зарыться в упоительно-пушистые волосы – сначала поглаживая, потом почёсывая… Даниэль зажмурился, прогнулся в спине, блаженно мурча. В душном облаке его тепла и шипрового запаха было всё сложнее связно думать.
Он снял с паузы ролик YouTube, который, видимо, смотрел до её прихода (хотя скорее – просто слушал фоном, играя или переписываясь с кем-нибудь; ему явно сложно что-то долго и вдумчиво смотреть или читать – ему постоянно нужна нервно-адреналиновая интерактивность); что-то историческое – об оружии Второй мировой. Кажется. Алиса не слушала, размеренно вкушая свой пир – шелковистость его кожи и волос, гибкие мышцы спины, которые так приятно мять, сжимать и растягивать, будто лепя из глины утончённую вазу, упругие ягодицы (пару раз игриво коснуться – просто коснуться, чтобы не напугать; он с шутливым протестом урчит и сжимается от одного прикосновения там – какая трогательная беззащитность), позвонки под костяшками её пальцев, лопатки под её ладонями, медлительно-ритмичные лесенки, ёлочки и спирали, которые так сладко рисовать прикосновениями на его теле – втирая, вжимая, слегка оцарапывая… Даниэль поворачивался то набок, то на живот, покорно подставлялся её рукам, тихонько постанывая; от каждого стона её скручивало желанием – жадным, как голод анорексика, от которого покалывает пальцы и темнеет в глазах. Голод-блаженство; голод – нездоровый кайф. Она толком не заметила, как стянула с него майку, как осмелилась снова покрывать поцелуями его шею, его тату, облизывать его серёжку, глотая металлический вкус – почти вкус крови.
В мысли снова лезла Песнь Песней Соломона; снова и всегда Песнь Песней – забавно. О возлюбленный мой, мёд и молоко под языком твоим; ты прекрасен и грозен, как выстроенное к битве войско. Сам секс и сама смерть – с этой смешной зажигалкой в форме револьвера; и всё же есть в тебе что-то печально-беспомощное, надломленное, неприкаянное. Даже в том, как ты стонешь этим голосом – прекрасным, словно само искушение; нежное вкрадчивое шипение змия в райском саду или пронзительное пение ангелов?.. – даже в этом есть что-то грустное, ужасно грустное, страдальческое, будто ты не разнеженно блаженствуешь под массажем, а стонешь под пытками. Будто я – палач, истязающий тебя.
Какая ужасная мысль. И какая притягательная.