Ну, или ей так казалось.
Во всей этой картине – на первый взгляд, безоблачно-прелестной, как семейные посиделки отца и мальчика в кофейне, – было несколько смущающих Алису моментов. Во-первых, Даниэль не предлагал встретиться. Он постоянно кокетливо ронял что-то вроде: «Вы только позовите – и я приду» или «Эх, сейчас бы винца с Вами бахнуть, леди Райт!» – но никогда не проявлял внятной, открытой инициативы. Алиса точно знала, что он придёт, если она пригласит, что согласится, если она сама захочет прийти к нему, если позовёт его в кафе, бар или кино, – но такое явное отсутствие движения навстречу немного её озадачивало. В этом спокойном ожидании было что-то странное. Очень женственное, очень пассивное. Безумно возбуждающее. Он не просто не привык за кем-то бегать и привык брать то, что дают, – он привык, что дают, причём отовсюду, много и охотно. Перспектива постоянно проявлять инициативу самой не нравилась Алисе: она слишком хорошо знала, как трудно порой провести грань между смелой инициативностью и унизительной навязчивостью. Но её давно никто не ставил в ситуацию, где она была бы настолько вынуждена её проявлять. Больше того – где ей бы настолько этого хотелось.
Она ощущала, что Даниэль уже ведёт с ней игру – невинную, вряд ли осознанную, но всё же игру. Это завораживало.
Во-вторых, Даниэль, несмотря на щедрые тёплые лучи своего внимания, явно не был на ней сфокусирован. И Алиса всё больше с досадой замечала, что это начинает её напрягать. Они ни разу в открытую не говорили об активности Даниэля в местах вроде Badoo или Tinder’а – но было очевидно, что он там не просто чувствует себя как дома, а практически прописан. Он со спокойствием знатока рассуждал о свиданиях, отношениях, сожительстве, сексе – без всякого трепета или смущения, очень обыденно, часто шутя; в том числе – шутя над гуру пикапа вроде Теона, над блогами и курсами для них (мужчин, чересчур озабоченных этой тематикой, Даниэль метко называл «обиженками», которые своими смехотворными попытками манипулировать пытаются отомстить всему женскому роду). Постоянно возникали какие-то дамы из прошлого, стремящиеся вернуть его или просто выйти с ним на контакт, – за несколько дней таких выявилось уже две, включая злополучную Симону (и это только те, о ком он рассказывал). Телефон Даниэля вечно разрывался от уведомлений и звонков, он то и дело необъяснимо пропадал со связи на два-три часа (особенно вечерами) и всё время был в перевозбуждённо-весёлом настроении сытого энергетического вампира, который питается женским восхищением. Созваниваясь, они каждый раз говорили допоздна, и Алиса могла бы предположить, что он ночует дома, – но замечала его онлайн в четыре утра и позже. Было ясно, что для него ничего не сто́ит переспать с кем-то на первой встрече так же, как он переспал с ней; ничего не сто́ит – и ничего не значит. Даниэль постоянно называл себя домоседом – но на самом деле ветер спонтанности уносил его то в кино, то в гости к «другу», то на прогулку по набережной, и Алиса узнавала обо всём этом исключительно постфактум, по туманным обмолвкам, прекрасно понимая, в чём суть.
Даниэль столько всего ей рассказывает, с таким доверчивым простодушием, что явно рассказал бы о любом подобном мероприятии – если бы в нём не участвовала женщина.
Точнее – женщины. Почему-то она была уверена, что их много, что сейчас Даниэль не сосредоточен на ком-то одном (если он в принципе может на ком-то одном сосредоточиться). Судя по историям из его прошлого, он собирал и перебирал женщин так же беззаботно, как игры, тату, причёски и цвет волос. Калейдоскоп; стекляшки сменяют друг друга – и то, что кажется теплом, доверием, открытостью, на самом деле овеяно психопатическим холодом. Алиса знала этот холод слишком хорошо; когда-то он пугал и уничтожал её, теперь – манил. И, чем больше она наблюдала за Даниэлем, тем больше убеждалась, что именно этот холод течёт по его венам – холод, а вовсе не юношеский страстный огонь. Он вроде бы проявляет и внимание, и участие, и тягу – но всё вроде бы, всё поверхностно; если разобраться, даже нехотя. Проявляет так, что нет сомнений: как только за ним закроется дверь, как только он положит трубку – он будет точно так же фонтанировать харизмой с кем-то ещё, точно так же дурачиться, бросаться теми же шуточками, цитировать те же песни, сиять теми же улыбками; будет беспечно раздавать себя, не заботясь о том, кому именно раздаёт. Он ни в кого не ныряет с головой, ни к кому не привязывается. Не до конца понятно, почему: сознательно запрещает себе это из страха, из-за прошлых травм – или просто уже не может?