С другой стороны – Луиджи в подобных ситуациях меньше говорил, но меньше и делал. В такой концентрации женщины не вились даже вокруг него. Бабочки – на огонь.
А ведь Даниэлю всего двадцать один. Страшно представить, что с ним будет лет через десять.
Сегодня вечером, по традиции записывая ей пулемётную очередь аудиосообщений, Даниэль обмолвился: «…А я вот сейчас приду-у, пое-ем… И поеду на выставку, прикинь? Странно так всё, конечно! Я человека даже не знаю, а на выставку вот позвали. Но почему бы и нет, да же? Я и сам своего рода выставка!.. Опять же, пальто надо выгуливать».
И, возбуждённо тараторя, тут же переключился на болтовню о чём-то другом. Но Алису было не так просто сбить со следа; и этот нервный тон, и спонтанность решения, и размыто-бесполое «человек» говорили сами за себя.
«Понятно. Видимо, «человек» – дама из Badoo или Tinder’а?» – сухо записала она в ответ.
Даниэль ответил не сразу – позже, уже с улицы, сквозь ревущий ветер. Алиса почти ничего не разобрала – но скомканно-неохотное «Ну да, да» расслышала.
«Понятно», – холодно повторила она и замолчала. Этого хватило, чтобы Даниэль кинулся в нервные разъяснения сам.
«Мы поговорим об этом, когда я вернусь!» – выпалил он в очередном коротеньком голосовом – после бесплодной атаки обращением «солнце», лиричной песней и стикером с лисичкой.
«Думаю, не сто́ит, – ответила Алиса, стараясь выдержать безжалостно-ледяной тон. В ней клокотала униженная злость на грани с истерикой – но Даниэлю ни в коем случае нельзя было это заметить. – Ты своим поведением уже показал, что по этому вопросу мы не придём к консенсусу. Не вижу смысла обсуждать».
«А я вижу!» – упрямо написал Даниэль – уже буквами: наверное, добрался до выставки. Почему-то Алисе казалось, что это должно быть нечто глубокомысленно-авангардное – с абстрактной живописью на сюжеты из наркоманских галлюцинаций, с вывернутыми непропорциональными статуями из дерева и металла. Модная выставка какого-нибудь модного автора. И ведёт его туда модная гламурная дамочка из гранд-вавилонской богемы – или восторженная студентка-искусствовед.
«И какой же? – устало поинтересовалась она. – Поссориться?»
«Пусть поссориться, но обсудить это необходимо, леди Райт! Я чувствую вину. Я не люблю чувствовать вину».
Прямо и безапелляционно. Алиса уже видела, как на него давит даже малейший отголосок вины – давит до отчаяния, бледности, нервно бегающих глаз, подёргиваний губ и подбородка, искажающих красивое лицо. Приступы этого отчаяния сменяются раздражённым сопротивлением, злостью; вечные пограничные волны гнева и вины.
Правда, она ещё ни разу не видела Даниэля в настоящем гневе. И это явно к лучшему.
Она думала, что сегодня он уже не напишет, – ибо почему бы не продолжить вечер с богемной дамочкой или студенткой-искусствоведом за кофе или вином, а потом и у неё в постели?.. – но Даниэль пропал со связи всего на час, а потом прилежно отчитался, что идёт домой. Растерянность Алисы росла.
Если он так хочет писать ей, говорить с ней, если перед ней чувствует себя виноватым – зачем ему эти выставки на час, эти комментарии об изящности тела? Он настолько боится привязаться? Или настолько не может кого-то забыть – например, ту же Симону? Или, на его взгляд, в ней всё-таки что-то не так?
Манипулятор в стиле Луиджи – в холодном, рассудочном стиле, – проигнорировал бы и её ревность, и её тревогу. Даже наоборот – усилил бы их; сделал бы себя призом, за который нужно бороться, а её – доверчивой, неуклонно влюбляющейся простушкой. А Даниэль зачем-то возится с её переживаниями – возится снова и снова. Зачем, если ему психопатически всё равно?
Или не всё равно?
Она уже полчаса слушает взволнованный серебристый ручей его монолога – но всё ещё не может понять главное: всё равно ему или нет. Странно.
– Я всё это понимаю, – наконец сказала она, с тихим чпоканьем вдавливая ещё одну полоску поп-ита – оранжевую. – Понимаю твою позицию. У меня тоже был травмирующий опыт, мне тоже страшно зациклиться на одном человеке. Я тоже этого не хочу – и даже чувствую, что не смогла бы. По крайней мере, сейчас. Потому и не ищу серьёзных отношений. И…