«И какой же это статус?» – хотела уточнить Алиса – но в последний момент осеклась. Не надо, не сейчас. Это его спугнёт.
– Короче говоря, возвращаясь к моей мысли, – размеренно продолжала она. – Когда я встречаю человека, который мне правда нравится, к которому меня влечёт – как к тебе, например, – я фокусируюсь на этом человеке, вникаю в него, погружаюсь в него. И мне не нужно растрачивать своё время и внимание на других в такой период. Потому что в голове невольно возникает: а зачем? Вот зачем мне, например, идти гулять с кем-то ещё, если я могу провести время с этим человеком? Я сейчас только про романтическое и сексуальное общение, конечно, не про дружбу.
Она постаралась не думать о Теоне с его тремя неудобными вопросами. Теон сейчас возникает то и дело – но исключительно из-за того, что ей недостаёт сфокусированности Даниэля. Пора это признать.
К сожалению. Лучше бы ей, как и раньше, было всё равно. После договора с мэром ей казалось, что это «всё равно» – неизменно, как крошащаяся лепнина на фасадах Гранд-Вавилона, как мерцание жёлтых фонарей на воде его каналов, как надрывные завывания уличных музыкантов возле метро. Оказалось – не совсем.
Оказалось, что Теон прав. Ей просто нужно было встретить подходящий источник хаоса.
– …А ты этого не делаешь, – подытожила она. – Значит, я, видимо, не так уж и зацепила тебя. А если всё дело в страхе перед привязанностью, о котором ты говоришь, – разве логично проецировать опыт из прошлого на кого-то нового? Ведь я другой человек. Я не обязана сделать так же, как с тобой делали раньше. Да, Симона поступила с тобой плохо… – (Так плохо, что теперь ты учишься стрелять на её фотографии). – Мари тоже ранила тебя. Ты постоянно говоришь о «выброшенности на улицу» – именно этими словами, – но…
– Потому что так произошло, – бледнея, низким глухим голосом отрезал Даниэль. – Я был выброшен на улицу. А перед этим она мне изменила.
Вот как. Алиса растерянно замерла с поп-итом в руке.
Всё чудесатее и чудесатее, как говорила её тёзка из сказки Кэрролла. О Мари она слышала уже много – больше, чем о Симоне, гораздо больше, чем о Мадлен. После Мадлен это были самые долгие отношения Даниэля; судя по его рассказам, он провёл с ней почти год – причём хранил ей верность и, как он возвышенно выражался, «отдался человеку полностью». Похоже, это была разумная, сильная, цельная личность; человек, которому оказалось под силу схватить этот огненный поток хаоса – и на какое-то время не только удержать его, но и полностью перестроить. «Она показала мне другую жизнь, – лёжа рядом с ней и пустыми глазами глядя в пространство, говорил Даниэль. – Вывезла меня в Гранд-Вавилон из моей дыры. Показала, что необязательно жить в насилии, постоянно драться, решать всё агрессией – что можно иначе. Показала, что можно покупать и заказывать еду, покупать вещи – а не обменивать их и переделывать, как принято у панков. Что можно работать и зарабатывать деньги. Я же вообще это всё отрицал, когда был радикально мыслящим долбоёбом. «Работать на дядю – да нахуя это мне?! Я же против капитализма!..» Она сгладила всё это, доказала мне, что не всё так однозначно». «Социализировала тебя», – подытожила Алиса, заочно удивляясь Мари. Какая же прорва сил и мудрости в ней была? Ведь ей удалось, по сути, то, чего он так жадно ищет, – заменить ему мать. Стать ему той, кого он мог бы любить вместо матери. Как же удалось?
И что с ней стало – потом, после него?..
Алиса не расспрашивала в подробностях, как Даниэль и Мари расстались, – но уж точно не могла бы предположить, что она ему изменила. Максимум – наоборот. Да и зачем изменять такому прекрасному, умному, тонко чувствующему, умеющему общаться созданию? Конечно, изменяют всем, но всё же – нелепость.
До чего нужно довести женщину, чтобы она задумалась о такой нелепости? Может, Мари терзали те же демоны, что уже сейчас покусывают её, – только демоны, чудовищно разросшиеся за год сожительства?
– Прости, я не знала, – тихо сказала она. – Мне жаль.
– Ничего. Просто говорю как есть, малыш: я боюсь. – (Даниэль помолчал, трепетно глядя ей в лицо, не моргая). – Боюсь привязаться, сфокусироваться на одном человеке – и потом испытать то же самое, оказаться в том же дерьме. Ты должна понять – с этим твоим итальянцем-алкоголиком, с другом-геем, с наркоманом здешним…