– Он не наркоман, – еле сдержав нервный смех, поправила она. Сам Ноэль, наверное, никак не отреагировал бы на этот пренебрежительный титул – а вот мэру было бы обидно за своё прекрасное детище.
– Ложь и провокация! Наркоман! – морщась, твёрдо возразил Даниэль. – Мне похуй! Любого, кто хоть какое-то время что-то системно употреблял, можно назвать наркоманом. Бывших наркоманов не бывает – говорю это как человек, который встречался с наркоманками… Так вот! У нас с тобой разный опыт, но в чём-то похожий. Я потому и говорю, что все люди в каком-то смысле одинаковые. Ты же видишь – я не исчезаю, я общаюсь с тобой. И я буду с тобой общаться! Но и с другими – да, с другими тоже буду. Мне это нужно.
– Иначе говоря, ты не оставляешь мне выбора, и это ультиматум, – спокойно заключила Алиса.
– Почему ультиматум?!
– Потому что: «Либо будет как я говорю, либо никак». Я не люблю, когда меня ставят в безвыходное положение, знаешь ли.
– Я чуть не покончил с собой тогда, – вдруг сказал Даниэль, всё так же неотрывно глядя на неё. Его переливчатые глаза теперь были похожи на перламутровое стекло – застыли с тем же выражением, как когда он повторял «Я не помню». Алиса больно прикусила щёку изнутри. – Уже залез на подоконник, открыл окно… Она схватила меня за ногу, и я упал на пол. Мари. Но я этого почти не помню. Она рассказывала. Ну, то есть, смутно помню, урывками. Я вообще плохо помню те дни.
Теперь его голос звучал монотонно, спокойно, как море, тихо гудящее в темноте, – будто все возмущённо-тараторящие птичьи трели пару минут назад издавал другой человек. Тишина – когда за шумом и яростью не остаётся звуков. Когда нет слов, чтобы выразить.
Тьма. Тьма и огонь.
– Ты был… в психозе? – хрипло выдавила она, пытаясь собраться с мыслями. Даниэль кивнул.
– Несколько дней. Я не помню, плохо помню… Мне говорили, что я передвигался по квартире вот так! – (Он скособочился, подняв одно плечо выше другого, вытаращил глаза, некрасиво скривил лицо – и вдруг засмеялся. Резкий, визгливый, неприятный смешок – но весёлый, болезненно-весёлый, как в истерике; Алиса вздрогнула). – Как монстр из ужастиков. Ломаными движениями. Прикинь, какой сюр?! Я вообще, говорят, странный в этих припадках – говорю что-то там, делаю…
– Даниэль.
– …а потом не помню, что́. Всякую дичь! Сам с собой могу говорить, кричать, плакать, хватать себя, хватать людей… – (Снова визгливый смешок, захлёбывающееся хрюканье в конце; он закашлялся, дёрнувшись всем телом, уголок его губ повело вниз). – И хуй знает даже, что делать в эти моменты! Только ждать. Вот что я скажу, то и делать.
– Даниэль…
– Скажу молчать – молчать. Скажу уйти – уйти. Скажу гладить меня по голове – гладить меня по голове. – (Растерянная пауза, морщинка меж бровей; он словно только что понял, о чём рассказывает). – Самое главное – не злить, чтобы хуже не стало. А тогда, с Мари – о, тогда да! Было очень плохо. Она вся-якого насмотрелась…
– Даниэль, хватит! – (Она повысила голос, поймав его плавающий блестящий взгляд, падая во мрак расширенных зрачков. Он послушно умолк, тяжело дыша). – Не надо об этом. Не надо. Прости меня. Я вижу, что тебе тяжело…
– Тяжело? – озадаченно хмурясь, переспросил он. – Да нет, не сказал бы. Это прошлое. Я давно отпустил Мари, давно отпустил их всех. Мы не общаемся. Ну, то есть – если она напишет, я отвечу, но мне будет всё равно. Я вообще легко отпускаю. Люди заменяемы.
Легко отпускаешь – но совсем не умеешь удерживать. И явно гордишься тем, что «легко отпускаешь»: такая красивая, ораторски-ритмизованная речь, когда ты говоришь об этом. Ты веришь, что умеешь жить. Что это правильно.
Алиса перевела дыхание, продавливая самую нижнюю – фиолетовую – полоску пузырьков на поп-ите. Её наполняло странное чувство – неприятное, грузно-скользкое, похожее на удушье чем-то холодным. На грани с тошнотой. Хотелось то ли прижать Даниэля к груди, запустить пальцы в его пушистые волосы и заплакать – то ли бежать.
Бежать так быстро, чтобы даже эта река лавы не догнала её. Полузабытое, страшное: чаща, бурелом, гнилой прелый запах, упругий ковёр мха. Чужое надрывное дыхание за спиной, чужие зубы, готовые сомкнуться на её горле. Перескочить через узловатый корень, запутать следы; ни в коем случае не оборачиваться. Бежать. Бежать, пока не подкосятся ноги.