«Неплохо. Чей концерт? – (Теон назвал исполнителя, и Алиса с уважением вскинула бровь). – Знаю его. У него есть хорошие тексты. Мне особенно нравится «Пир во время чумы».
«Серьёзно? Это моя любимая песня!..»
Предсказуемо. Драматизм, пафосно-возвышенные фразы о пути Настоящего Мужчины, борьба с разрушительными страстями, яркие, но не очень сложные образы, чёткие внятные мысли. Как легко угадать, что ему нравится. Алиса пожала плечами.
«Вот это совпадение. Мило».
«Да уж… А чем ты сейчас занимаешься?»
Опять же – до боли предсказуемый переход. Он прощупывает почву.
«Гуляю одна. Немножко меланхолю».
«Почему?»
«О, да так, долгая история. Сложная ситуация с одним человеком».
«Можешь рассказать».
«Да ладно, ты же на концерте. Чего я буду отвлекать тебя своим нытьём».
Давай, поуговаривай меня ещё.
«Ты совсем не отвлекаешь! Можешь записать голосовое, если пальцам холодно печатать, – заботливо предложил Теон. – Я потом послушаю. Заметил, что ты любишь длинные голосовые».
– О да, это моя страсть, – с улыбкой сказала Алиса, нажимая на значок микрофона. – Я же, как-никак, писатель – обожаю рассказывать истории. Так вот…
…Через два часа Теон сидел у неё дома, пил чай, ел обезжиренный йогурт без сахара и ароматизаторов, который принёс с собой, и обводил её жадными маслянистыми взглядами. Йогурт Алису впечатлил; она помнила, что Теон не ест сладкое и мучное, – но таких вершин осознанности не ожидала. Забавнее было бы только, если бы в час ночи он купил для визита к ней морковь или пучок салата.
– Но ты же понимаешь, к чему всё это ведёт, – тихо и вкрадчиво проговорил Теон, щуря хитрые светлые глаза, когда она закончила рассказывать. – Он привык к постоянному женскому вниманию, к постоянной смене женщин. Он бабник. Рядом с ним ты всегда должна будешь конкурировать с другими и трепать себе нервы. Если ты к этому готова – дело, конечно, твоё, но…
– Он не любит слово «бабник». Оно довольно обидное, – улыбнувшись, перебила Алиса. Она сидела напротив Теона – на стуле, – усадив его на диван; он уже несколько раз пытался якобы случайно к ней прикоснуться – но пока она пресекала эти поползновения.
– Ой, ну значит, Казанова или Дон-Жуан! – Теон смешно сморщил нос, доедая йогурт. – Как ни назови – суть одна. Он этим подпитывается.
– Подпитывается – да. Это уже очевидно.
– Ну и вот. Так зачем тебе это?
– Он говорит, что всё иначе. Что это такой период, что он просто боится из-за прошлых травм…
– Ты же понимаешь, что грош цена таким словам, – с тем же каменным спокойствием отметил Теон. У него приятный низкий голос – бархатистый, убедительный; ровнее и взрослее, чем у Даниэля. – Надо смотреть на то, что человек делает. А делает он нечто совершенно противоположное всем этим речам. И он никогда не даст тебе стабильности.
– Мне не нужна стабильность. Мне нужно вдохновение.
– Да? Почему же тогда сейчас ты страдаешь?
– А я страдаю? – она прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
– По крайней мере, сейчас тебе плохо, – смягчил Теон – и вздохнул, потягиваясь. Его длинные ноги в чёрных джинсах почти коснулись ножек стула Алисы – и её стопы; она не стала отодвигаться. – Значит, ты хочешь всё-таки больше стабильности, чем он готов тебе дать. Больше уверенности, скажем так. Больше чувства, что он твой, что ты ему нравишься. А он даже этого не даёт. И никогда не даст. Это просто будет рушить тебя – больше и больше, больше и больше, – даже если ты будешь принимать и терпеть. И ты это знаешь.
Она встряхнула головой. Ох уж эта лукавая улыбка на арийском правильном лице, эта строгая чёрная водолазка, эти кудряшки, которые в тусклом вечернем свете кажутся огненно-рыжими. Маленький уж шипит, воображая себя змием-искусителем.
– Почему ты постоянно говоришь «ты это знаешь»? Нельзя знать будущее заранее.
– Ход человеческих отношений можно предсказать уже после пары дней общения, – снисходительно улыбнувшись краешком губ, сказал Теон. – Иногда и раньше. Из того, что ты рассказала, уже видно, какой он. Я просто делаю выводы. Для этого не надо быть психологом. И дело даже не в его диагнозе – что там у него, биполярка?..