Впрочем, этот мальчик – весьма дисциплинированный раб. Восемнадцатилетний девственник. Для него всё это явно в новинку – он ловит каждое её слово, робко расспрашивает, выполняет задания со щенячьим восторгом и рвением первоклассника. Алиса вздохнула, отключая уведомления из этого мессенджера. Даниэлю не нужно замечать фото голого парня на коленях. Задание предсказуемое, и выполнено правильно – но очень уж топорно, без изюминки, без малейшей игривости в позе, с неподвижным, будто на фото для документов, лицом. Ещё и этот ужасный общажный фон – веник, ведро с тряпкой, стол, обильно присыпанный мусором… И мог бы хоть снять трусы и штаны, а не просто спустить. Никакого эстетического чутья.
– Я настолько незаметный, да? Нет, я, конечно, понимаю, что незаметный – но чтобы настолько!..
Алиса остановилась, улыбаясь. Даниэль шагнул ей навстречу, благоухая элегантно-дразнящим шипровым парфюмом и холодом. Полы его длинного чёрного пальто при ходьбе развевались, как крылья летучей мыши или плащ вампира из старой оперы; пряди каштановой чёлки наползали на глаза – странные, нездорово блестящие глаза дикой кошки. Какого они цвета? В полумраке трудно разобрать. Кажется, что всех цветов сразу, – переливчатый опал. И совершенно кошачьи по форме – томный восточный миндаль, терпкие пряности. Сине-фиолетовый шарф – цвета сумерек – лежит на плечах, щегольски лаская ткань пальто кистями. На руках скромные шерстяные митенки – неожиданно скромные на фоне такого стильного наряда. Сюда бы подошла кожа – или дорогая замша.
Даниэль картинно поклонился, согнув руку в локте, и убрал в карман телефон. В свете фонаря серебром блеснули «гвоздики» в левой брови, серёжка в ухе, начищенный до блеска носок узкого ботинка. Чёрт возьми, даже в том, как эти туго зашнурованные изящные ботинки обхватывают его ноги, есть что-то эротичное. В центре гладкого высокого лба набит крошечный крест, который она почему-то не заметила на фото; перевёрнутый крест – знак чего? Отвержения религии? Протеста? Асоциальности? Сколько мелких продуманных деталей. Витраж, гобелен, актёр на сцене. Чувственно-пухлые яркие губы растянуты в улыбке – напряжённо-вопросительной. Алиса жадно вдыхала его запах; ликование голода уже подсказывало, что она пришла не зря.
– О нет, тебя трудно не заметить. Извини. – (Она с некоторым трудом оторвала взгляд от его лица, изображая растерянное смущение). – Думала, ты ждёшь у выхода из метро – а ты, получается, подошёл ко входу. Идём?
Всё же фото не врали – что-то даже преуменьшили. Сияющее, удивительно красивое лицо. В такой красоте есть что-то жуткое; но что? Лихорадочный блеск глаз? Странная смесь нежности и опасной силы в стройном теле под пальто? Да, реальность, в отличие от вылизанных обработкой фото, грешит мелкими изъянами – пара прыщиков, лёгкая обветренность губ, раскрасневшиеся от холода щёки. Но почему-то так потрясение ещё сильнее.
Проклятье. Прозвучит безумно, но ведь он почти так же красив, как…
Нет.
…как Ноэль.
Или даже больше. Только – совсем другой красотой. Не печальной, как озеро при свете луны, а жгучей и разрушительной. Роза, изъеденная червями; роза, охваченная пламенем.
– Ну-ну, всё с тобой понятно! Прошла мимо меня, значит! – в весёлом возмущении воскликнул Даниэль. Его гибкий голос скользнул из низа вверх – от почти-баса до шутливо-обиженного почти-фальцета. Чуть капризные интонации; жалобы скрипки. – Я тебя даже окликнул – а ты идёшь себе дальше и идёшь!
– Прости, я…
– Я, пока тебя ждал, даже записал сторис, прикинь?! Впервые за сто лет записал! Ну, то есть года за два, не меньше. Аж забыл уже, как они делаются!
– В Instagram записал?
– Нет, в Facebook. – (Они пошли рядом, пробираясь через толпу. Даниэль плыл по рыхлому снегу походкой небрежного франта – широкими энергичными шагами; только трости и цилиндра не хватает. Алиса едва поспевала за ним). – Ну, просто я хожу что-то, хожу вокруг этого метро, а напротив – собор, рынок, вон тот памятник… Чего бы, думаю, и не записать? Гуляю же всё-таки в красивом месте. От собственной, блин, тупой привычки приходить за тысячу лет!..