Протазанов на одном из общих обедов с офицерами заявил, что дня через три мы оставим Олегов и перейдем в Лапушаны. Из 13-го Финляндского полка к нему обратился прапорщик Крыленко за разрешением сделать доклад общему собранию солдат и офицеров полка по текущему моменту.
- Этот прапорщик, кажется, социал-демократ, - говорил Протазанов, - и генерал Сельвачев о нем отзывается весьма одобрительно.
На другой день, накануне Пасхи, ординарцы полка сообщили, что в шесть часов вечера роты должны прибыть к штабу на митинг. Протазанов, присутствовавший при подходе рот сам распоряжался расстановкой людей как можно скученней, чтобы оратора можно было хорошо слышать всем прибывшим на митинг.
В сопровождении прапорщика Миленина из здания штаба полка вышел подпрыгивающей походкой маленького роста, с проседью, в кожаной тужурке, с погонами прапорщика незнакомый нам человек, взял под козырек и прыжком вскочил на стол.
В глаза бросилась маленькая фигура этого человека, забрызганный грязью кожаный пиджак, грязные стоптанные сапоги и нервное подергивание рукой стека. Прежде чем начать говорить, прапорщик снял фуражку и пригладил левой рукой растрепанные на затылке волосы.
С первых же слов Крыленко приковал к себе всеобщее внимание. Он говорил о том, что мы присутствуем при событиях всемирно-исторической важности. Революция всколыхнула миллионы людей в тылу и на фронте. К революции приковано внимание всего мира. От хода этой революции зависят судьбы и жизнь многих миллионов. Мы на фронте, перед нами находится враг. Мы слышим выстрелы, несущие смерть. Это враг явный, и этому врагу мы противопоставляем наши винтовки и пушки. Это враг открытый, честный, который прямо говорит и делает то, что в его интересах. И его действиям мы противопоставляем свои действия. Но у революции не один только этот враг. Есть другой - не окопавшийся в глубоких окопах, не защитивший себя проволочными заграждениями, более опасный по причине своей скрытости. Этот второй враг - сторонник монархии, сторонник реставрации старого режима. Он всюду. Он сейчас не выступает открыто, он придавлен грандиозностью совершившейся революции, он потихоньку собирает силы, скрытно мобилизует своих приверженцев, чтобы всадить нож в спину революции, как только представится случай.
Как распознать этого второго врага? Если первому врагу мы открыто противопоставляем свое вооружение, технику, силу свою, энергию, храбрость, мужество, то второму врагу нам нужно противопоставить прежде всего нашу стойкость, выдержку, монолитность, стремление до конца защищать завоевания революции. В стане этого второго врага бывшие полицейские, помещики, дворяне, чиновники, попы, капиталисты и другие элементы, которые сейчас прикидываются кроткими овцами, надевают на грудь красные банты и произносят почти революционные речи. Этот второй враг не только в тылу, но и на фронте. Он среди офицеров-аристократов, среди генералов, которых теперь, хотя и чистят, еще далеко не очистили.
Надежды контрреволюции перенесены в данный момент на армию, забитую, униженную палочной дисциплиной. Враги ищут послушных старому режиму, которые могли бы слепо пойти на выполнение их дьявольских планов. Но мы должны быть одинаково стойкими в отношении обоих врагов, и против тех жест в сторону фронта, - которые открыто стреляют в нас, и против тех, которые шпионят, разлагают, провоцируют, рисуют в самых отрицательных чертах революционные события.
Речь Крыленко продолжалась два часа.
Он закончил возгласом:
- Да здравствует русская революция! Да здравствует восьмичасовой рабочий день! Да здравствует грядущая мировая революция!
Крыленко спрыгнул со стола и вытер грязным платком вспотевший лоб. К нему подошел Протазанов. Крепко пожал руку, притянул к себе и расцеловал.
* * *
Вечером в мою хату зашли два члена полкового комитета, Васильев и Анисимов.
- Дмитрий Прокофьевич, - заговорил Васильев, - нам надо доклад Крыленко обсудить в комитете.
- Что же, давайте обсудим. А что именно?
- О внутреннем враге. Хоть командир и сказал, что наше дело бороться с внешним врагом, но мы понимаем, что внутренний враг - наиболее опасен. Ведь противник что? Сегодня мы в него стреляем, завтра он в нас. Допустим, мир скоро.
- Не понимаю, товарищ Васильев, откуда у вас такое представление, что у нас с австрийцами скоро мир будет?
- Нельзя, Дмитрий Прокофьевич, не быть миру. Мы теперь сознательные, понимаем: что австриец-мужик, что русский мужик - все одно. И нет нам никакого резона друг с другом воевать. Австриец уйдет к себе на родину и будет жить, как жил доселе. Мы, правда, уходя на родину, жить так, как раньше, не сможем. Нам надо новые порядки заводить, урядников, земских и становых выкуривать. Революция им небось не очень по душе пришлась. А мы свою линию твердо гнуть должны и внутреннего врага сломить.
- Ну, это в тылу, - говорю я.
- А здесь-то, вы думаете, их нет? - продолжал Васильев. - Многие ли из офицеров на нашей стороне? Раз, два - и обчелся. Ведь это бывшие земские начальники, те же пристава, становые. Нужно в оба смотреть за офицерами.
- Тогда, товарищ Васильев, этот вопрос надо обсудить не в полковом комитете, а отдельно, не вмешивая офицеров.
- Ну, что же, давайте обсудим отдельно. Как это сделать?
- А вот как: на этих днях полк уходит на позицию. Полковой комитет будет оставлен при штабе полка, и мы тогда на свободе сможем по этому вопросу потолковать.
- Хорошо, согласны.
Васильев и Анисимов ушли, но через минуту вернулись:
- Слышали еще новость, Дмитрий Прокофьевич?
- Какую?
- Только сейчас телефонограмма получена, что послезавтра назначено собрание офицеров и представителей от рот при штабе дивизии. Туда приезжают члены Государственной думы для разъяснения текущего момента.
- Кто именно, вы не знаете?
- Нет, об этом ничего не сказано. Вы пойдете?
- К сожалению, не могу, я должен ехать в обоз к Максимову, чтобы условиться о получении вещей для моей команды. А послушать хотелось бы.
- Я вам расскажу, что они говорить будут...
Приехал в обоз к Максимову. После делового разговора Максимов пригласил обедать. За обедом было много народа - Пасха.
К концу обеда появился командир нестроевой роты Мокеев в сопровождении своего шурина, солдата Рожнова, который до призыва в армию имел в Туле крупную торговлю.
- Говорят, вчера какой-то социал-демократ большую речь держал на митинге? - обратился ко мне Рожнов. Я передал вкратце содержание речи Крыленко.
- Ну, это социал-демократические утопии. Жизни они не знают. Напрасно хвастунишку Керенского в правительство пустили.
- Чем хвастунишка? - возмутился я. - Он социал-революционер.
- Хвастунишка он, а не социал-революционер. Болтает черт знает что, ни к селу ни к городу. Истеричные бабенки бегают за ним с букетами, и он возомнил себя чуть ли не спасителем отечества. Настоящая партия, которая может вести дело, - это конституционно-демократическая.
- Конституционно-демократическая? - переспросил я. - Это что - кадеты?
- Да, кадеты. Скоро в Петрограде открывается кадетский съезд, и от решений этого съезда будет зависеть дальнейшее направление политики. Они установят такой же порядок и образ правления, какой существует, например, во Франции. Теперь еще новые появились, - обратился Рожнов к соседу, большевики действовать начинают.
- Что за большевики? - спросил тот.
- Социал-демократы большевики. Ведь социал-демократы делятся на два лагеря, на меньшевиков и большевиков.
- Что же, большевики - это те, которые большинство имеют?
- Нет, они больше требований предъявляют. Требуют введения восьмичасового рабочего дня, немедленное социалистическое правительство. Их газета, "Социал-демократ", уже кричит: "Долой Временное правительство!"
- Я не читал этой газеты. Она на фронт не проникает.