В ответ зал разродился криками: «Нам с властями базлать не по понятиям!»
«Базара не будет!»
– Я хочу, чтобы в этой стране стало чуть спокойнее жить. Мы можем решить вопрос силой, а можем… – тут об сетку ударился прилетевший из глубины зала стул, – понятно. Значит, смотрите – здание, в котором мы находимся, в аварийном состоянии. У местных властей нет денег на то, чтобы его снести, поэтому пожар их устроит. У нас есть два пути: Первый – вы погибаете при пожаре, – зал притих, – никто не знает, кто и куда вас вывез, поэтому здесь искать тоже никто не будет. Завтра в новостях скажут, что в результате несчастного случая погибло сто сорок четыре сотрудника внутренних дел, то есть и хоронить вас будут, как ментов. Второй…
Зал взорвался возмущёнными выкриками: «Не бери на понт, презик!» «Значит, такая наша доля воровская!». Я надел извлечённый из-под трибуны ларингофон, затем натянул лежавший там же противогаз. Если бы много лет назад знал, как легко вскакивает в эту резинку лысая голова, ходил бы бритым наголо ещё в армии.
– Государство у нас гуманное, живьём вас жечь никто не будет, поэтому сначала пустят газ.
Зал начал наполняться похожими на дым клубами, раздался кашель, характер криков изменился: «Погоди!» «Что там у тебя второе?» Я поднял руку, «дым» поступать перестал.
– Без противогаза всё же как-то лучше. Так вот, второй путь: я говорю, что нам нужно, вас отсюда везут в приличный пансионат, там накрывают поляну, вы проводите то, что у вас называется «сходняк» и предлагаете свои требования в обмен на наши.
Зал затих. Откуда-то из середины послышался голос явно пожилого человека:
– Ладно, говори, что там у тебя.
– Мне нужно, чтобы с улиц убралась гопота всякая, чтобы можно было безопасно ходить в любое время суток. Это раз. Чтобы перестали щемить мелкий бизнес – ларьки, магазины, кафешки. Это два. И чтобы от школ убрали наркоту. Это три.
– Мы покумекаем.
– И вы же понимаете, что если вы решите не договариваться, вас соберут здесь снова.
– Да. Ты, похоже, на всю голову дурной. Мы маляву пришлём. У нас тоже дети в школу ходят.
Прислали не записку, прислали человека. Видно было, что в костюме ему непривычно, а пальцы руки, которой он постоянно поправлял галстук, были украшены вытатуированными перстнями. Ко мне он пришёл в сопровождении министра МВД.
– В общем, менты Ваши приняли Бердо Седого. Дело ему сшили на фуфле. А то, что Вы хотите, кроме него, на всю страну, организовать некому. Мент Ваш, – он кивнул в сторону министра, – его знает, сам брал когда-то. Разберитесь, сами там фуфло увидите. Закройте дело, и он решит вопрос. Так Сход постановил.
– Спасибо, мы разберёмся. Проводите гражданина, полковник, только не до автобуса, без шуток и возвращайтесь.
Когда министр вернулся, я поинтересовался, обязательно ли было пускать настоящий газ.
– Это был жидкий азот, не беспокойтесь.
– А почему тогда они кашлять начали?
– Во-первых, психосоматика, а во-вторых, в зале были не только уголовники, там темно, кто рядом стоит, непонятно, а несколько сотрудников с сильным кашлем в этих условиях обеспечили бы панику и без азота.
Следующий министр, с которым мне очень хотелось поговорить, был министром образования.
– Скажите, Раиса Макаровна, есть возможность исключить идеологическую составляющую из учебного процесса?
– Но у нас же, вроде, с идеологией покончено или Вы хотите, чтобы национал-прагматизм ввели в программу?
– Да нет же, я хочу, чтобы идеологии не было вообще никакой. Чтобы гуманитарные науки преподавались так же, как точные. Когда ребёнку объясняют теорему Пифагора, её же никак не привязывают к общественно-политической ситуации в Древней Греции и не пытаются всем классом выяснить, что хотел сказать автор этим квадратом длины гипотенузы. Почему, преподавая историю, нельзя ограничиться изложением фактов и дат, к которым они привязаны?
– Потому что курс истории – это разъяснение того, почему то или иное событие имело место именно в это время.
– А не изучение того, какую память хотел оставить о себе потомкам князь, заплативший летописцу? Вы же понимаете, что трактовки и толкования у нас подменяют ход событий. Возьмите хотя бы наш майдан шестилетней давности. При Тремпольском его воспевали, называя революцией, хотя под определение революции его подтянуть было невозможно с самого начала. Почему не назвать его удавшейся попыткой государственного переворота? А ведь он уже вошёл в новейшую историю, и дети на уроках рассказывают, за что погибли эти люди. Почему просто не сказать, что они погибли за то, чтобы Тремпольский пришёл к власти и смог наворовать всё то, о чём мы сейчас узнаём? Зачем при Советской власти нужно было говорить о трудовом героизме при строительстве, скажем, метро в Стóлице, я понимаю. Но почему все годы нашей независимости нужно обязательно очернять эту часть нашего прошлого и рассказывать о том, что всё построено заключёнными, хотя это не так? Почитайте этот раздел учебника. Можно же просто сказать: «Построено в период с 1948 по 1981 годы». Красивые же станции. Они уже сами по себе – памятники, вот и пусть дети знают факты, а не их трактовки. Поручите, пожалуйста, соответствующим организациям творчески переработать школьную программу и переписать учебники так, чтобы они не пересматривались при каждом новом президенте. И в курсе истории родного края нужно как-то донести детям, что тот же Ми́хал для одних – герой, а для других – мерзавец.