— Укки, — говорю, — знаешь, что… Мне кажется, что мы оба накроемся, если ты будешь теребить колонну своей веревкой. Вот скажи откровенно, тебе нравится эта колонна?
Он чуть помолчал.
— Нет, — говорит.
— Ну так вот, — говорю. — Видишь выход из пещеры?
— Далеко, — говорит. — Какой-то мутный отсвет, в полукилометре отсюда… Или в километре — поверхность идет наклонно вверх, Фог, мне сложно определить точнее.
— Славненько, — говорю. — Забирай наши манатки и иди туда. Выйдешь на поверхность — свяжись с крыльями. Вызовешь нашу резервную авиетку, если выйдет. Тогда заберешь меня на ней. А не выйдет — улетай.
— Фог, — говорит, — ты нашей резервной ту авиетку называешь, у которой двигатель разобран и антенны сняты? Да? Ты еще говорил, что энергоблок с нее для протонного ускорителя очень подходит?
Ну что я могу сказать…
— Хорошая, — говорю, — у тебя память, малек. Я думал, ты с этой беготней и временем любви забыл уже. Тогда скажу просто — вали отсюда, пока можешь. Сейчас какая-нибудь дрянь наползет, мы уже с четверть часа тут гужуемся.
— Наставник, — говорит, — я привязываю веревку. Все это ерунда. Я сейчас вытащу тебя, — а лицо совершенно отчаянное.
— Нас, — говорю, — сейчас сожрут обоих. Выполняй приказ, пилот, чтоб ты опух, а то у меня под ногами уже камни вибрируют, — и вытаскиваю бластер. Больше делать нечего.
А Укки кричит:
— Нет, нет, нет! Я спускаюсь к тебе! Мы идем вниз и ищем другое место!
— Не смей! — рявкаю. — Ты меня убить хотел — ну считай, что убил. Вали отсюда, я сказал!
Тогда он на пару минут исчез наверху, а потом снова свесился. И протянул вниз руки. Подо мной уже вовсю шла какая-то неторопливая работа.
А Укки говорит:
— Фог, держись. Все путем, — куда спокойнее.
Я потянул его за руку, осторожно — и чувствую, что он не скользит. Совсем. Я даже удивиться не успел — тело само подтянулось. Я ногу закидывал на край обрыва, когда внизу что-то чавкнуло… с хлюпаньем, но негромким. Так, будто кто-то лужицу молока со стола схлебнул. Когда я потом туда посмотрел, ничегошеньки там уже не было — только ровный камень, но Укки, похоже, видел. Стоял на коленях, смотрел на меня снизу вверх, бледный-бледный, глазищи — из-за зрачков радужки не видно. И держался за рукоять меча.
— Что это было, герой? — говорю.
— Не знаю, — отвечает. Бесцветным, неживым голосом. — Не проси меня описывать, Фог. Не могу.
Я присел рядом с ним на корточки и руку протянул. А Укки ее отвел, как всегда. Пробормотал:
— Не трогай же меня, Фог, и без того тошно.
— Ну так поднимайся, — говорю, — товарищ мой отважный, и рвем когти отсюда, пока оно снизу сюда не вскарабкалось.
— Не могу, — говорит и вытягивает меч из ободранных ножен.
А меня разбирает истерический хихикс.
— Ты что, — говорю, — с горя зарезаться решил?
Укки на меня посмотрел с укоризной.
— Не так велико это горе, видишь ли, — говорит. — Просто я приклеил к полу комбез на коленях. У меня же твой рюкзак, а ты всегда с собой таскаешь микроотвертки, суперклей и всякое такое. Я видел, когда мы оставили авиетку, как ты из карманов комбеза все это в кармашки рюкзака перегрузил, а по своим карманам распихал лишние шприцы с иммунопротектором и химические фильтры для воды… вспомнил вот. От страха, наверное.
— Супернаблюдательность, однако, — говорю. — Что бы я без тебя делал…
А Укки очень аккуратно отрезал мечом куски ткани со штанов — от колена до лодыжки. Потом встал, — приклеенные лоскуты так на полу и остались на веки вечные, — подумал и обрезал болтающиеся тряпочки. И получилось вроде комбеза с шортами по колено.
Я взял рюкзак, и мы пошли к выходу. Свет вдалеке постепенно гас, снаружи, похоже, ночь наступала, а внутри было гораздо светлее — и когда мы проходили мимо той самой колонны, в ее светящемся нутре что-то темное метнулось в нашу сторону и прилипло изнутри. И даже думать не хотелось, что это могло быть, и сумело бы оно или нет вылезти наружу, если бы Укки привязал веревку.
Когда мы выбрались на поверхность, уже совсем стемнело. Большая часть местной погани расползлась по своим дырам спать, только жабьи башки с кишками мотались на ветерке по черному небу дирижаблями, и кто-то невидимый в камнях тоненько посвистывал, как сверчок.