На меня сбежались смотреть из всего исследовательского центра. Читали мои анализы вслух, как поэму — или пародию — и приговаривали: «Так вот как оно должно выглядеть на самом-то деле!»
Лепила стаи, который работал с травмами наших орлов и хорошо знал меня, наконец-то объяснил простыми словами, что букашки со мной сотворили.
Переделать геном они не сумели — да это никому и не надо. Зато они выключили новые гены, отвечающие за «оружие гуманного геноцида», и запустили старые, давно «молчащие». Док показал мне, как теперь выглядит под микроскопом моя сперма — и я понял, что букашки всё сделали правильно.
Потому что мой организм теперь работал, как у недочеловеков. Как у моих давным-давно побеждённых предков, у тех самых, которые жили на Кэлноре ещё до Великого Отца Расы. Думаю даже, если бы я сказал букашкам, что хочу избавиться от клейма, они, наверное, и его бы счистили — да только я не догадался, а теперь мне было всё равно.
Даже, пожалуй, нравилось это клеймо. Знак того, что разум может сбросить любое ярмо, была бы на то добрая воля.
Именно тогда я и понял, что можно сделать для спасения моей великой Родины. В смысле, для спасения Кэлнора как живого — как это живое можно вытащить из обезличенного и жуткого механизма. Мы с букашками могли бы разработать программу, которая победила бы гуманный геноцид.
Только я видел в этой идее одно серьёзное «но»: никакой кэлнорец в своём уме на это не пойдёт.
Видимо, во мне всё-таки было что-то изначально дефектное. Какой-то скрытый протест, что ли — или желание выжить вопреки всему, способность наплевать на статус, всё такое… В общем, я думал об этом — и понимал, что мессии из меня не выйдет: последователей не найду.
Потому что кэлнорцы, живущие у себя дома, даже представить себе не смогут, что живут чудовищно. Им сравнивать не с чем. И я никаким образом ничего и никому не смогу не только доказать, но и объяснить.
Я думаю, что могло бы меня ждать, реши я вернуться, так сказать, домой — и воображения не хватает представить. Я же отказался от супердоминантности — плюнул на могилу Великого Отца, никак не меньше.
Тем более что после превращения в недочеловека я, как на Мейне говорят, ударился во все тяжкие. Мне хотелось проверить, каково оно, то, во что недочеловеки играют с таким азартом.
Оказалось забавно. Поиграть с кэлнорцем, который совсем как настоящий, нашлось немало охотников — чаще охотниц, ага, хотя и мужчины попадались — хоть отбивайся. И я пробовал, пробовал — изрядно напробовался, стая соврать не даст. Только настоящего ходока из меня не вышло.
Не склеивалась у меня физиология с товариществом и любовью — и даже с азартом оказалось плоховато. Дело тут, я думаю, ещё и в том, что мейнские женщины, не скрываясь особенно, проводили профилактику зачатия — и Кэлнор, навсегда запертый в какой-то дальний закуток мозга, отчётливо говорил мне в ответственный момент: «Детей не будет, предатель. Сам и виноват, мог бы делать детей — неважно, что она не хочет». Приходилось основательно учиться не обращать внимания. Врать себе хоть на полчаса. А врать себе мне очень тяжело, воображение не так развито, как у недочеловеков, хоть я и пытался научиться.
Да ну… всё это — недочеловеческая фигня, на самом деле. Супердоминантность теперь глаза не застит, гормоны не превращают в машину для оплодотворения — и в один прекрасный момент я всерьёз задумался, нужна ли мне в принципе вся эта суета.
Похоже, что нет. Во всяком случае, не настолько, чтобы убивать на неё всё свободное время.
Главное, я перестал бояться за Дотти… за семью. Я теперь не подыхаю от ужаса, наоборот, радуюсь, когда Дотти меня обнимает, помогаю Эрзингу надевать скафандр — и чувствую себя чудесно. Свободным. А все эти недочеловеческие игрушки — несвобода всё-таки. Ну, или не окончательная свобода. И нервотрёпка.
Оказалось, что я, как наш Жук, больше всего люблю свою семью. Именно с ним мы — родственные души, ха! У нас настоящий кайф — в семье. И семья выдающаяся, что там: Мать — лучший на Мейне воспитатель, Эрзинг — великолепный пилот, Дотти — отличный художник, Жук — гениальный механик, Цыплята уже научились летать… а я — недочеловек с Мейны, вот что.
Мне для счастья этого вполне достаточно. И даже, не поверишь, Проныра — для гордости.
Только временами нестерпимо хочется швырнуть каменюкой побольше в нашу великую Родину. Я, недочеловек, иногда понимаю, что ненавижу — до сердечной боли. Или жалею. Или ненавижу. Когда речь заходит о Кэлноре, я сплошь и рядом путаю эти штуки. Последствия патриотического воспитания.
Стараюсь только удержать забрало — как мои милые друзья-жуки. Ненавидеть с холодной головой, без глупостей — насколько это может теплокровный дуралей.