Группа снова оказалась изолированной, теперь уже на длительное время. Настал период скитаний, жертв и неисчислимых бедствий. На каждом шагу нас подстерегала опасность.
Двое суток петляли по горам в надежде встретить какую-либо группу. Напрасно. Повернули на восток. По нашим следам из Яблонова увязались две бронемашины и до тридцати гитлеровцев на двух автомашинах. Жители, с которыми приходилось встречаться, предупреждали о появлении немцев.
– Не понимаю, чего мы им дались? — возмущался Костя Руднев. — Неужели они думают, что это все, что осталось от соединения?
Случай открыл нам глаза на поведение немцев.
В нескольких километрах севернее города Косова Станиславской области мы зашли в хутор, утопающий в садах. Жители встретили гостеприимно, накормили и дали в запас. Поражала их осведомленность о действиях нашего соединения. Они знали фамилии командира и комиссара. Даже их приметы. Я заметил пожилого человека с свисающими черными усами. Он вел себя беспокойно, казалось, хотел мне что-то сказать. Улучив момент, когда я остался один, он подошел и вполголоса проговорил:
– То шо вы кожанку сняли – добрэ. Треба ще и усы сбрить.
– Почему? — удивился я, умолчав, что кожанки у меня вообще не было.
Мой собеседник загадочно улыбнулся, вынул из кармана свернутый вчетверо листок бумаги и молча протянул мне. Это была немецкая листовка. В ней доводилось до сведения населения, что «банды» Ковпака разбиты, удалось спастись лишь Ковпаку и Рудневу с небольшой горсткой «бандитов». И тут же давались довольно точные приметы наших командиров. Ковпак – лет пятидесяти пяти-шестидесяти, невысокий, бородка клинышком, с сединой. Дальше отмечался его рост, какую одежду и белье носит… Руднев – лет сорока пяти, с черными усами, высокий, носит кожаное пальто… В заключение обещалась награда тем, кто укажет их местонахождение…
«Жив, жив Семен Васильевич! В противном случае гитлеровцы не разыскивали бы его, — с радостью подумал я. — Неужели мои усы – причина особого внимания немцев к нашей группе? Ведь между мной и комиссаром никакого сходства. Он выше и старше, да и усы не то, что мои… Пусть же лучше по нашему следу идут палачи».
– Спасибо, дорогой товарищ, за предупреждение, — от души благодарил я, пожимая левой рукой мозолистую руку улыбающегося хуторянина.
Нас окружили жители. Они все знают о листовке. Выкладывали все, что им было известно о немецких гарнизонах и полицейских. Некоторые подсмеивались над фашистами.
– И до чего дурни ци гитлеры, — говорила молодая чернявая женщина. — Пиймалы Ковпака, змирялы его, подывылысь, яки у него пидштанники, а потим видпустылы. Попробуй тэпэр пиймай…
Довольные и радостные разведчики покидали хутор. Повеселел и Радик. За несколько дней он впервые улыбнулся, разговорился, стал прежним веселым и общительным парнем. Только жаловался на ноги. Во время переходов в горах он сильно ушиб ногу. Вдобавок к этому натер ее. В движении раны растравлялись. Костя посадил племянника на своего Орлика, с которым не расставался с Брянских лесов. Это была единственная лошадь в группе. На ней поочередно ехали Радик и Тоня.
Пересекли шоссе Косов-Заболотов, углубились в лес и стали ждать наступления вечера, чтобы переправиться через Прут, а также через железную и шоссейную дороги Черновицы-Коломыя. Для наблюдения за дорогами выслали шесть человек под командованием Осипчука.
Наступил вечер. Спустилась ночь. Разведчики не возвращались. Не появились они и утром. Что случилось? Живы или нет? Боя как будто не было слышно, лишь одиночные выстрелы доносились ночью из Заболотова и Волчковцев. Не могли же они заблудиться? В целях предосторожности мы сменили место и прождали до вечера. Безрезультатно.
В группе теперь осталось девять человек, из которых только Гапоненко, Костя Руднев, Остроухов и Тартаковский были полноценными бойцами. Остальные больные и раненые.
Долго задерживаться на одном месте опасно. Решили идти на север, в надежде встретить своих. Вышли из леса. Огородами подошли к Пруту, переправились вброд, пересекли железную, а затем шоссейную дороги, оказались в поле. Горы и леса остались позади. Пошли напрямую по стерне скошенных хлебов, пересекая холмы и балки. Селения обходили.
Наступал рассвет, а впереди ни единого кустика, чистое поле. Лощина привела нас к деревушке, расположенной в нескольких километрах восточнее районного центра Гвоздец. С севера к огородам примыкало кукурузное поле, разбросанное по холмам. В нем мы решили укрыться на день.
– Как быть с Орликом? — спросил я Костю. — Оставлять его в поле нельзя, привлечет внимание немцев.
– Поставим в сарае у крайнего дома, — сказал Костя. — Строго предупрежу хозяина, чтобы никто не отлучался из дома…
Костя расседлал Орлика, отвел в сарай и, возвратившись, доложил:
– В хате живет женщина с двумя детьми… Предупредил ее. Спросил о немцах. Говорит, редко бывают.
Людей расположили в высокой кукурузе. Кукурузное поле от огородов отделялось канавой, поросшей ежевикой и малиной. Из канавы хорошо просматривались ближайшие подступы с запада, юга и востока. С севера обзору мешал бугор. Выставили наблюдателей на бугре.
Еще первые лучи солнца не коснулись холмов, а деревня уже просыпалась. Забренчали ведра. Замычали коровы. Послышались женские голоса. Вслед за женщинами выходили во двор мужчины, лениво потягивались и принимались за хозяйственные дела, Кто бричку смазывал, кто лошадь поил, кто косу ладил… Посреди ближайшего двора умывался здоровенный серый, с белыми пятнами кот.
– Гостей намывает… Хитрая животина, молока ждет, — сказал Костя, любуясь котом.
По улице пропылило стадо коров и овец… Крестьяне парами и в одиночку потянулись в поле. Дома оставались лишь старики и дети.
Наблюдатели непрерывно следили за двором, в котором оставили коня. Там было все спокойно. Хозяйка управилась по дому и теперь копалась в огороде. На дворе играли дети.
Тянулись минуты, часы. Было тихо. Солнце поднялось в зенит и беспощадно жгло. Даже кукурузные листья поникли от жары. Но смертельная буря разразилась внезапно.
Во второй половине дня со стороны Гвоздеца появилось облачко пыли. Оно серым хвостом тянулось в нашу сторону. Это заставило партизан насторожиться. Из-за холма вынырнули два мотоцикла с колясками. За ними броневик и автомашина с пехотой. Перевалили через бугор и скрылись в лощине. Скоро они выскочили у самой деревни, а на бугре появилась еще одна машина с пехотой.
– Не обнаруживайте себя, может, не заметят, — предупредил я товарищей.
Противник, видимо, имел точные данные. Машины остановились в деревне. Немцы выскакивали из кузова и смотрели в сторону кукурузного поля. Когда подъехала вторая машина, около сорока гитлеровцев развернулись в цепь и огородами направились в нашу сторону. Не было сомнений, нас выдали. Но кто? Хозяйка, где мы оставили лошадь, никуда не ходила, и к ней никто не приходил. Значит, кто-то другой видел нас.
– Миша, веди раненых на бугор к Гапоненко. Мы прикроем, — приказал я Тартаковскому.
В канаве остались Костя Руднев, Миша Остроухов и я.
– Приготовить гранаты! Подпустим поближе, - предупредил я товарищей.
Приспособив автомат на краю канавы, я взял на мушку офицера и стал ждать. Гитлеровцы шли не спеша, весело перекликаясь. Офицер покрикивал на солдат, видимо торопил. Когда они приблизились метров на двадцать, я подал команду:
– Огонь! — и очередью срезал гитлеровского офицера.
Костя и Миша бросили гранаты и, вслед за их взрывами, застрочили из автоматов. Лица фашистов исказились испугом. Сраженные гранатами и пулями падали. Уцелевшие залегли и начали отползать к строениям. По кукурузе секанул крупнокалиберный пулемет, установленный на бронемашине.
Через некоторое время гитлеровцы опомнились, поняли, что перед ними всего три автомата. Взяли нас под пулеметный и автоматный обстрел, начали обходить слева. Перемещаясь по канаве, мы сумели отразить еще одну атаку противника.