— Саша, а ты не догадываешься, зачем я тебе звонила?
Я, мгновенно выскочив на улицу, поймал такси и отвез жену в роддом. А в 12 часов ночи сообщили, что у нас родился сын. Всю ночь я провел наедине с Ильичом. По-видимому, со стороны, была трогательная картина: «Ленин с нами». Лежу я на маленькой тахтушке на фоне громадного профиля вождя. Кстати, элемент присутствия и особенно его лукавый левый глаз не давали мне покоя и я никак не мог заснуть. Пришлось встать и перенести его в соседнюю комнату.
А в понедельник с утра меня срочно вызывают к директору. Ну, думаю, все!.. Пропал!.. Наверняка засекли в субботу с вождем! Хорошо что не успел его еще продать! Захожу…
— Александр Вазгенович! Вам необходимо срочно вылететь в Ереван! Билет забронирован! Оформляйте документы!
Пронесло…
Меня довольно-таки часто засылали в командировки по вопросам не имеющим прямого отношения к профилю нашей работы. Это были города, в основном, южных губерний. Особенно запомнилась мне поездка в Баку в сентябре 1977 года. Как всегда, раздается звонок, как всегда срочно вызывает директор. Захожу.. в кабинете сидит Владимир Георгиевич, и как-то весьма таинственно и лукаво поглядывает в мою сторону. Директор, медленно прохаживаясь по кабинету, обращается ко мне:
— Александр Вазгенович! Нам в Баку необходимо срочно решить вопрос с фондами на электро-механическое оборудование для нашего предприятия. Мой заместитель, Владимир Георгиевич, официально заявил, что ему в Баку просто нечего делать без Мюлькиянца, так как у него там большие связи.
Я перевел взгляд на Володю; он с хитрой улыбкой на лице, скорчил гримасу и закивал головой, что по-видимому означало: «не вздумай отказываться!»
— Николай Иванович! Вы понимаете…
Директор резко прервал:
— За неделю сможете решить вопрос?
— Я постараюсь!
— Оформляйте документы!
Удивительно, но приземлился наш самолет в бакинском аэропорту точно по расписанию — в десять часов утра. Встретили нас мои друзья Гога Готанян, Орик Рустам-заде и Рафик Бабабев, а через тридцать минут мы уже были у моего дома на улице Корганова.
— Шурик! Ты извини, заходить сейчас не будем, страшно торопимся на работу, вечером обязательно заскочим; маме привет!
А мама к нашему приезду уже накрыла стол; она это сделала мило, красиво и вместе с тем по-домашнему. В родительской квартире ничего не изменилось. Свежий воздух большой комнаты был напоен легким и нежным благоуханием, несказанным и неуловимым. Кроме растений, ничего не поражало взгляда; не было ничего особенно яркого, но в ней, оценивая глазами посетителя, вы чувствовали себя как дома, все располагало к отдыху, дышало покоем; комната обволакивала вас своим уютом, она безотчетно нравилась, она окутывала тело чем-то мягким, как ласка. На моем рояле в вазочках стояли два каких-то неведомых кустика — розовый и белый; сплошь покрытые цветами, они казались искусственными, неправдоподобными, слишком красивыми для живых цветов. У окна, точнее у балконной двери, стоял письменный стол отца. На нем: логарифмическая линейка, рихтеровская готовальня, отточенные кохиноровские карандаши и даже очки… и со всего была вытерта пыль. На стене висели черно-белые фотографии Исаакиевского собора и коней Клодта, а в самом углу , инкрустированный перламутром, его любимый тар. Все как будто на своих метах, кроме одного… самого главного: не было папы… Вазгена Александровича… Такое впечатление, что он вышел на минуточку… в магазин или на почту… и сейчас вернется… хотелось спросить: а где папа?
Я пытался удержать, привести в порядок разбегавшиеся мысли… Показалось, что щелкнул замок… открылась дверь… и вошел отец… Он был слегка смущен, чувствовал какую-то неловкость… Волнение охватило и меня; хотел было пойти навстречу, но побоялся упасть, до того дрожали колени. Я даже предположил, что он скажет: «Ты приехал навестить маму? Молодец!»
А мама встретила Володю, как родного сына. Я даже приревновал; они долго беседовали между собой, исключая почему-то меня.
После вкусного завтрака, приготовленного мамой, мы с Володей вышли в город, естественно прямо на Торговую улицу — бакинский Бродвей, дабы удостовериться, все ли там в порядке. Улица мало чем изменилась — те же знакомые, красивые дома, тот же уют, такая же масса людей, в основном молодежь нового поколения. Пройдя раз до госбанка, мы повернули обратно, затем еще и еще раз…
Терпеливый Володя в недоумении заметил:
— Послушай Вазгеныч! Долго мы еще будем колесить туда и обратно? У вас всего одна улица что ли в Баку?
— Нет, ты знаешь, улиц-то много, но эта самая главная и дорогая. Я люблю ее больше всех… у меня с ней многое связано… Она в Москве мне даже снилась, почти каждую ночь, тринадцать лет подряд. По ней я исходил сотни, тысячи километров, износив не одну пару обуви. По пройденному километражу я был на третьем месте в городе, после Вовы Владимирова и Рудика Аванесова. За эти семнадцать лет можно было смело выучить пять иностранных языков, включая китайский.
— Послушай, китайский тогда, как я понял, ты так и не выучил; а сейчас ты мне своим маршрутом напоминаешь старый граммофон, на котором заело пластинку и он повторяет сотню раз одну и ту же мелодию.
Володе с трудом удалось остановить это безобразие и вытянуть меня с любимой улицы на приморский бульвар.
В тот же день, поднимаясь по Коммунистической улице к Баксовету, мы услышали вдруг какой-то непонятный шум, с вкраплениями музыки. По мере приближения к улице Полухина, несуразный гвалт усиливался… мне показалось, что это очередная свадьба вывалилась из Дворца бракосочетаний… Подойдя поближе к углу, мы остолбенели…
Огромнейшая толпа разнаряженных мужчин и женщин в национальных костюмах, видимо «Ансамбль песни и пляски», с цветами, свистом, барабанами, криком, пританцевывая, двигалась широким фронтом на нас… Еще мгновение… и поравнявшись с нами, выкрикнув «оп!» артисты, замерли как вкопанные, причем в очень забавных позах: танцоры остались стоять почему-то на одной ноге, с вытянутыми в сторону руками, а барабанщики и дудукчи встали на одно колено…
Мы с Володей, по-видимому от столба пыли, громко чихнули, а он еще и прослезился.
— Владимир Георгиевич! Ты что-то расчувствовался. Неужто подумал,— это концерт в твою честь?
— Саша! Что это они вытворяют?
Я даже не подозревал, что кто-либо, кроме цапли, сможет столько времени продержаться на одной ноге. Кто это их так терзает?
Но интересно другое, что мы с Володей неожиданно оказались в засаде: прямо перед нами, сантиметрах в тридцати, в черных черкесках и каракулевых папахах, обливаясь потом, замерли два «одноногих» танцора… а сзади нас подпирала толпа прохожих зевак…
Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта пантомима, если б из ансамбля не выбежал красивый джигит, в папахе, чуть выше, чем у остальных, и не подал команду отбоя. Солисты послушно встали на ноги, хором вздохнули, вытерли пот с лица и лениво поплыли обратно к Дворцу. Я почему-то вспомнил любимую игру детства: «Замри!» — «Отомри!», но там, правда, были более щадящие правила.
Остановив пожилого прохожего, мы спросили:
— Скажите, а что здесь происходит?
— О, наверное вы приезжие, потому и не знаете — к нам на днях сам Леонид Ильич приезжает, готовимся к встрече.
Наконец, добравшись до Баксовета, мы вошли в старый город на экскурсию во Дворец Ширван-шахов и Девичью башню.
На следующий день после экскурсии прямо с утра мы отправились на завод «БЭМЗ» выбивать фонды — цель нашей командировки. Мною была проведена небольшая профилактическая артподготовка. Директор завода был заранее уведомлен о нашем визите несколькими звонками сверху. Надо сказать, что с количеством звонков мы чуть переборщили. Они прозвучали из райкома Партии, где работала моя сестра, из главка, где работал мой друг Орик и еще из нескольких весомых инстанций.
Когда мы вошли в кабинет к директору, он, к удивлению обалдевшего Володи, бросился мне на шею, расцеловал и воскликнул:
— Шурик! Ты что меня забыл? Мы ведь с тобой учились в Политехническом в параллельных группах, а я помнишь еще играл на трубе? Зачем надо было столько звонков? Я уж грешным делом подумал, что меня увольняют.