Одни — так, другие — так… иначе быть не может…
Одни — так, другие — так… всегда было… Всегда будет?..
Сама того не подозревая, няня подвела меня к той же проблеме, к какой более настойчиво — и со своей стороны — подводил политрук: нельзя подгонять любого и каждого под некий условный образец, не оловянные же они, живые, нельзя по собственному наитию красить одного черной краской, другого — белой…
Ошибиться просто, а за каждой ошибкой — жизнь человека. Так что, будь любезен, разберись сперва тщательно.
Любопытно: оказывается, политрук солидарен не только с высокопринципиальной мамой, но и с вовсе, казалось бы, не принципиальной няней тоже — правда в другом, но не менее существенном вопросе.
Мой военный мир и мир домашний окончательно смыкались в единый круг.
Как я понял впоследствии, существовало еще одно сходство между ними: как и политрук, няня отнюдь не была «добренькой». Она широко смотрела на вещи, и это вовсе не удивительно для того, кто трудился всю жизнь не покладая рук, — удивительно было бы обратное. Она могла простить ошибку, и не одну, в том числе и крупную ошибку, — женщина как-никак. Но к тому, что имело масштаб и весомость истины, в том числе ко всему, что так или иначе касалось оценки блокады в целом, она, как и большинство ленинградцев, относилась крайне серьезно.
Когда несколько лет спустя после конца войны стали собирать деньги на памятник защитникам города, моя старенькая уже и слабая няня, выходившая только в сквер напротив погреться на солнышке, спросила меня как-то утром:
— Ты будешь вносить на памятник?
— Конечно, — ответил я. — После получки.
— И за меня внеси. Сколько сможешь.
Я внес за нас обоих и еще за маму — ее не было к тому времени в живых.
Всю сумму — на нянино имя.
Теперь немного мистики, и с войной мы покончим.
Дело, в сущности, вот в чем: я убежден, что только благодаря няниному благословению и ее постоянному присутствию рядом со мной, где бы я ни находился, я уцелел во время войны и даже не был ранен — то есть моя фронтовая судьба оказалась судьбой исключительной.
Под благословением я имею в виду не какую-то разовую акцию, не напутствие перед уходом в армию, а некое средоточие, по случаю грозового часа, всего того, что няня каждый день стремилась мне дать.
Конечно, контузия — штука тоже малоприятная. Меня дважды засыпало землей, один раз в дни отступления, в сорок первом, а потом уже в сорок третьем. После второй контузии я долго не мог оправиться, нет-нет да и выключусь на полдня, на день — так страшно, разламываясь, болела голова. Но с годами боли становились всё реже, а повышенная раздражительность да необузданные нервные вспышки — это такая малость в сравнении с судьбой моих погибших товарищей или тех, кто стал инвалидом…
Я не считал себя заколдованным, отнюдь нет. Как и все, я ходил по прифронтовой земле осторожно. Как все, боялся и бомбежек, и обстрелов, и коварных мин. Как все, радовался в душе, получая более отдаленный от передовой и спокойный участок линии связи и внутренне напрягался и настораживался, когда наступала очередь моего взвода быть впереди.
Что за «впереди»? — с полным правом могут возразить бывалые солдаты. — О каком «впереди» может идти речь в связи фронтового подчинения?
Верно. В боевых порядках роты, батальона, даже полка нам бывать почти никогда не приходилось, разве что в дни особенно стремительного наступления — это-то и обусловило в значительной степени то, что мне удалось избежать ранения. Но ведь человек так устроен, что для него всегда существует «впереди» и «позади», где бы он ни находился — в штабе полка, дивизии, или в генеральном штабе, или вообще за тридевять земель от линии фронта. Масштабы опасности, понятное дело, будут другими, но к относительности этих масштабов мы как раз привыкаем быстро, «притираемся», если можно так выразиться.
Зато части связи были единственным, пожалуй, родом войск, личный состав которого, особенно же командный состав, постоянно находился в состоянии боевой готовности. Пехоту, артиллерию, танкистов отводили на отдых, на переформирование, передислоцировали, по ночам они, как правило, могли поспать — ночные бои были редкостью; летчики, сменившись с дежурства, полностью отключались от боевых забот, особенно в осенне-зимние, богатые осадками периоды. Мы же не только четыре года несли вахту без выходных — если не считать недалекие переезды с места на место, — но и ночами, в случае чего, нас будили неоднократно: именно в ночные часы любило переговариваться высокое начальство, и уж тут держи ухо востро… Да и во время переездов рота наша редко когда могла не ощущать ответственности: линия-то продолжала работать, и какой-то ее участок все еще оставался обычно под нашим контролем; мы перетягивались с более тыловой позиции на вновь освобождаемую территорию, середина, как у червяка, оставалась на месте.