Не завоевателем — гостем; никакого права войти в дом без приглашения у меня не было.
Хорошо, догадался застегнуть кобуру пистолета. Правда, фигура у хозяина мощная, но…
Я назвал ее имя.
Мужчина отрицательно качнул головой, сказал что-то по-латышски и не шевельнулся при этом.
Я развел руками.
— Нету, — перевел мужчина сам себя; кажется, он улыбнулся, или померещилось в темноте? Что-то ему явно известно… Скорее всего, Виа предупредила, что может внезапно появиться некий долговязый сержант…
Из дальнейших русских фраз, не слишком стройных, но в общих чертах понятных, выяснилось, что несколько дней в неделю Виктория занимается по вечерам, и тогда часто остается ночевать у подруги.
— За рекой, — хозяин даже рукой махнул в ту сторону, для убедительности.
— А сегодня?
Сегодня?.. Кто его знает… Судя по тому, что время позднее… можно предположить…
Я был в отчаянии, задание выполнил — ее разыскал. Но, как оказалось, выполнил наполовину. Что делать? Ждать ее? Сколько? Где? На темной улице?
В душе я был готов даже к тому, чтобы проторчать где-нибудь поблизости хоть до рассвета. Только — морозно. А что, если она появится завтра вечером?
С другой стороны, и найти ее в городе я не мог: дядя или не знал адреса подруги, или не горел желанием давать его.
Я вновь развел руками, собираясь извиниться и исчезнуть во тьме, как вдруг мужчина шагнул в сторону и произнес:
— Пошалуйте, милостифо просим.
В соединении с латышским акцентом этот старинный оборот звучал в подобной ситуации вдвойне комично. Откуда дядя его выкопал? Сам, еще мальчиком, выучил или перенял от кого-нибудь постарше, кто владел русским языком?..
Я безумно обрадовался. Еле сдержался, чтобы не одолеть дверной проем одним прыжком.
Поблагодарил, вошел степенно.
Едва успел я вытереть ноги и снять шинель, как дядя предложил пропустить по стаканчику, чтобы согреться. Не желая ударить лицом в грязь, я стал рыться в вещмешке. Чтобы добраться до шпика, выложил на стол лежавшую сверху пачку табаку, полученную утром у Петросяна, и тут же заметил, как блеснули у дяди глаза.
Протянуть ему табак было делом одной секунды. Отношения налаживались. Оказалось, нас и звали почти одинаково.
— Вилис, — представился дядя, поднимая стакан.
— Василий, — я сделал то же.
В комнате было тепло, уютно, светила тщательно отлаженная керосиновая лампа. Мы сидели вдвоем, больше никто из семьи не показывался, что несколько удивляло меня.
Бутылка, хлеб, сало на столе — такие привычные аксессуары…
Я расстегнул ворот гимнастерки. Портупея с ремнем и пистолетом висела вместе с шинелью на вешалке в прихожей.
Снова очутился я в мирных условиях; дядя Виктории внушал мне теперь полное доверие.
Когда раздался негромкий стук, я подумал, что это стучат в нашу комнату и наконец покажется кто-то еще из обитателей.
Но стучали в наружную дверь. Вилис встал, шагнул в прихожую, одним движением отпер дверь, толчком распахнул.
Женский голос лопотал что-то по-латышски.
Меня их разговор не касается, я же по-латышски не понимаю. Да и проникал голос ко мне сквозь густой дым от дядиной трубки, легкий самогонный дурман, возведенную теплом в квадрат усталость…
Внезапная мысль о том, что пистолет остался там, заставила меня вскочить.
В этот момент дядя подвел ее к двери в комнату.
И мы увидели друг друга.
Обрывки смешных мыслей мешали мне немедленно обнять ее.
Я — без ремня, гимнастерка расстегнута…
Я выпил, вместо того чтобы…
Она пришла, она запросто пришла сюда из центра, она спокойно проделала в темноте путь, который я пре-о-до-ле-вал, вооруженный фонариком и пистолетом…
Как держаться, что скажет дядя, в курсе ли он?..
Тут Вилис, издав некий кашляющий звук, благоразумно удалился во «внутренние покои».
Мы кинулись друг к другу, обнялись, замерли.
Мыслей больше не было, слов еще не было. Совсем рядом билось ее сердце…
Кажется, в мире появился третий человек, кроме няни и мамы, нетерпеливо меня поджидавший.
Я знал это и раньше — вычитал в ее письмах. Прикосновение перекрыло все.
Нет, не то, она была не «третьим», конечно же не «третьим», она была п е р в ы м человеком из тех, кто ждал меня.