риходилось заговаривать с ними на улицах, или еще где. "Вот так, - сказал я, - растрепанно." "Да? - сказала она, смеясь, - раз так, не буду причесываться". Еще раз коротко посмеялась, видимо, тоже от избытка молодых сил и неожиданно* торопливо вошла в свое купе и захлопнула дверь. Тут я приуныл, ну все, думаю, сорвалось знакомство. И про обрубок свой, конечно, вспомнил. Это ее, наверно, и напугало, сначала заговорила из вежливости, а потом заметила и - шмыг. Конечно, такая красавица, зачем ей калека нужен, когда молодых парней ей под стать кругом - завались, и у всех у них, здоровых, с руками и ногами и со всеми необходимыми причиндалами одно на уме: как бы поскорее-вскарабкаться на какую-нибудь посмазливее. Зачем ей заводить знакомство с калекой? - думал я, вконец расстроившись и уже собираясь вернуться к себе в купе, когда вдруг дверь за моей спиной, за которой минуту назад исчезла она, с шумом распахнулась, и она, еще радостнее и ослепительнее улыбающаяся, вышла в коридор с яблоком в руках. "Хотите?" - спросила она, показывая мне большое яблоко, красивое такое, что вовсе и не было похоже на настоящее. Кажется я неудержимо и очень глупо улыбался, не отвечая на ее вопрос - стоит ли говорить, как я был рад ее столь замечательному появлению? так что ей пришлось уже более нетерпеливым тоном повторить свой вопрос. "Хочу!" - сказал я даже немножко с вызовом , что вот, мол, если это вопрос только ради приличия задан - то на вот, получай, и выходи теперь из положения хотя мне вовсе не хотелось яблока. "Но ведь оно одно", - прибавил я тут же. Тогда она с ловкостью фокусника отделила одну от другой две равные половинки яблока, разрезанного предварительно и соединенного ради баловства. Да, она чуть дурачилась, ее тоже, как и меня, опьянил этот ослепительный день, быстрая езда и, может быть, сознание собственной упоительной и чарующей окружающих красоты. Когда она, подражая цирковым волшебникам, отделяла -одну от другой две половинки, она тихо, немножко даже, показалось, робко произнесла "ап", и это так мило у нее вышло, что я не мог удержаться и рассмеялся от радости от ее присутствия рядом со мной, взял протянутую мне половину и впился, как и она, зубами в сочную, пахучую мякоть яблока. Сквозь наш общий хруст мне удалось вставить "Вкусно!", чтобы она не сочла меня невежей. Хотя чувствовал я себя с ней очень раскованно, необычно я бы сказал, раскованно. Она, казалось, не понимала, что я инвалид, или просто не хотела замечать, хотя не заметить это было невозможно. Но она умела не замечать. Я и раньше, в юности был робок с девушками, хотя не мог бы пожаловаться на внешние данные - третий рост, сорок восьмой размер, ну и тому подобное - а после того, как ампутировали руку и вернулся с войны, вовсе стал чураться девушек, иногда только переспишь с Нагиевскими девками за полтинник, чтобы хотя бы от поллюций избавиться среди ночных сексуальных видений, вот и все, и вся, как говорится, любовь. Приличные девушки меня за версту обходили, впрочем, и я, заранее уверенный в фиаско, тоже их обходил, бесполезная затея и только. И вот сейчас эта очаровательная девушка рядом со мной в коридоре мчавшегося поезда, у окна, воспринималась мной, как нечто не совсем реальное. Но яблоко, что дала она мне, было вполне реальным, и мало того - вкусным, ее улыбка, звуки ее голоса, ее растрепанные живописно волосы, запах тонких духов от нее - все это было более, чем реальным. Все же я, как во сне, тихонечко, будто боясь спугнуть, протянул руку и дотронулся до ее плеча. "Что такое?" - обернулась она ко мне с рассеянной полуулыбкой. "Ничего, - сказал я, - хотел убедиться, что вы еще рядом". "Я не люблю, когда до меня дотрагиваются сказала она, но каким-то очень естественным, располагающим тоном, без тени брезгливости, или высокомерия, как будто сообщала, что не любит слишком сладкий чай. "Простите меня, - сказал я. - Я не хотел, поверьте, так получилось. У вас столько родинок!" И в самом деле, на белой руке ее были крохотные, не крупнее веснушек и такие же неяркие родинки. "Да", - сказала она. "Будете счастливой", - сказал я. "Э-э! - сказала она. - Не говорите банальностей." "Нет, - поспешно поправился я. - Я хотел сказать: будете счастливой - не забудьте поделиться, как этим яблоком". "Ха-ха, - сказала она, - как смешно. Падаю." "Хотите шампанского?" - спросил я. "Я подумаю", - ответила она неопределенно. "Долго?" "Минут десять". "Ладно, - сказал я, - думайте." Мы молча смотрели в окно, и когда прошло десять минут, я ей сказал: "Ваше время истекло. Что вы скажете мне, трепещущему?" "Трепещите дальше", - сказала она. "Как это понимать?" - спросил я. "Я согласна!" сказала она, церемонно кивнув головой. Я поклонился ей, как шут гороховый - по правилам навязанной, или' вернее ,случившейся между нами, игры - согнул свою оставшуюся руку и предложил ей. Она, опять же, очень естественно не замечая, что рука единственная, оперлась об нее, и мы отправились в вагон-ресторан, где я заказал шампанского и плитку шоколада, так как выяснилось, что мы оба уже обедали. Я чувствовал с ней себя очень раскованно, и мы быстро подружились. Звали ее Карина - она рассказывала о себе, не дожидаясь расспросов, когда ей вздумается, по настроению, и это тоже показалось мне вполне естественным для такой девушки; позднее она как-то призналась мне, что терпеть не может расспросов, усматривает в них посягательство на личную жизнь - в Баку она приезжала к родственникам, погостить, живет в Ереване, учится в Университете последний год, живут они вместе с мамой, папы у них нет. "Вот так, - заключила она короткий рассказ о себе. - Какие будут мнения?" "Самые доброжелательные, ответил я. - Самые прекрасные, самые искренние, чудесные, гуманные, слезоточивые, душещипательные и душекусательные". "Ох, какое остроумие! сказала она. - Падаю, держите меня." "Я готов, - сморозил я, - можете падать, ничего не боясь". "Не говорите пошлостей, - сказала она вовсе не сердито, просто это у меня любимое словечко, очень глупое, да?" "Нет, почему же, говорю, - слова сами по себе не могут быть глупыми, слово как слово." "Какой вы, однако", - сказала она. "Какой?" - поинтересовался я. "Неожиданный", подумав, ответила она. "Это хорошо? Или не очень?" "А вы как думаете?" "Я думаю сейчас, что хорошо все, что вам может понравиться, - ответил я, пол-часа назад я так не думал". Она без улыбки посмотрела на меня, чуть задержав взгляд на моем лице. "Вы мне тоже расскажите что-нибудь о себе", попросила она, глядя в окно. Я начал ей кое-что рассказывать, поначалу слишком поверхностно, чтобы не отпугнуть ее моей не очень ровной и чистой биографией. Она слушала внимательно и сочувственно, потом мы еще долго с ней очень мило болтали, постепенно, взаимно - было видно, что она тоже - проникаясь друг к другу симпатией. Вечером мы разошлись по своим купе, я лег, взял прихваченный из Баку журнал, уткнулся в какую-то его страницу и стал думать о Карине. Чемоданчик мой, как стоял, так и продолжал стоять под столиком. Хоть Нагиев и велел мне строго-настрого ни под каким видом не разлучаться с чемоданчиком, не, не таскать же мне его было с собой в ресторан. Карина могла бы подумать, бог знает, что. С мыслями о ней я и заснул. Помню, когда уже совсем засыпал, был между сном и явью, вдруг отчетлив" кольнула мысль, от которой даже сон на минутку отбежал: что же она так легко сошлась со мной, разве не видит, что я калека? На тут же пришла другая, успокоительная мысль, ставящая все на свои места: что значит, сошлась? Разве что-нибудь было между нами, кроме обычных пустых дорожных разговорчиков? Поболтали, выпили по бокалу вина, посмеялись, все это пустяки, и ни к чему, естественно, ее не обязывает. Это я сам все додумывал и размечтался, продолжал мысленно наши отношения, а так - ровным счетом ничего, и что страшного или удивительного в том, что девушка в поезде от нечего делать познакомилась с одноруким парнем? У меня, кажется, на почве этой однорукости начинал появляться комплекс. Ничего странного, если кругом такое к тебе отношение... Когда мы в Ереване выходили из поезда, я попросил у Карины разрешения проводить ее до дому. Она не сразу, но согласилась. Вещей у нее, как и у меня, было всего ничего, один только большой красивый пакет с изображением двух загорелых девиц на роскошном пляже. Я, помнится, спросил даже, как бы между прочим, что же она от родственников с пустыми руками едет? "Э, - отмахнулась она, - я к ним часто приезжаю. Да и что перевозить? Что такое необычное есть в Баку, чего нет в Ереване?" "Не знаю, - честно признался я, - я впервые у вас в городе". Мы взяли такси, и я поехал проводить Карину, решив после этого поехать по адресу, который велел мне посетить с этой посылкой Нагиев. Выходя из машины, Карина улыбнулась мне и на мою просьбу встретиться, дала мне телефон. От нее я поехал на задание, сказал шоферу адрес, который запомнил у Нагиева, и очень скоро наша машина подкатила к прекрасному дому с высоким, старинным подъездом, в который, как выяснилось, мне и предстояло зайти. У лифта сидела вахтерша. Вы к кому? - спросила она. Я назвал фамилию, которую вместе с адресом велел мне запомнить Нагиев. Она по телефону со своего столика позвонила и ожидая ответа, прикрыв трубку, спросила меня: "Как сказать?" "Скажите, гость из Баку", - ответил я опять-таки, как учил меня Нагиев. Она так и сказала в трубку, я заметил, что говорила она очень подобострастно и, положив трубку, даже попыталась улыбнуться мне - из хорьковой ее мордочки неожиданно выпятилась гримаса, отдаленно напоминавшая улыбку; это было на самом деле неожиданно, как если бы вы увидели улыбающуюся жопу, которая к этому вовсе не приспособлена. Я поднялся на лифте, позвонил в звонок двери. Открыли мне не сразу, хотя я чувствовал, что за дверью стоят и смотрят на меня через глазок. Я стал ковырять в носу, чтобы не оставалось сомнений у наблюдающих в том, что я - это действительно я. Посыльный он и есть посыльный, хотел показать я, в носу ковыряет, хам неумытый. Дверь отворилась. Показался весь обросший дремучим волосом мужик, такой, драка с которым могла бы быть приравненна к самоубийству. Давай! - коротко приказал этот Бармалей, не протягивая руки и спокойно глядя на меня. Я, как меня учили, полез в карман и протянул ему половинку разорванного червонца, что в Баку получил от Нагиева. Он взял неаккуратно разорванную половинку купюры и бесшумно захлопнул дверь у меня перед носом. Сличать пошел, подумал я, составлять две половинки, шпионские страсти прямо, век воли не видать, тьфу! И тут я вспомнил две половинки яблока, неожиданно распавшегося в руках Карины, и сердце горячо облилось радостью при мысли, что у меня есть ее телефон. Дверь распахнулась стремительно и бесшумно, так что я, размечтавшийся, даже вздрогнул от испуга. Этот детина, верно, все делает без шума, удавит вмиг, тихо-полюбовно, без скрипа, с таким лучше не связываться. Товар,- еле слышно, одними губами проговорил он и на этот раз протянул свою волосатую руку к моему чемоданчику. Я отдал чемоданчик. Он опять провалился за закрывшуюся без стука дверь. На этот раз ждать пришлось долго, но дверь в конце концов открылась все-таки и на третий раз. Он протянул мне небольшую железную коробочку, которая имела замок и явно была закрыта на ключ. Хитрая коробочка аккуратно поместилась в задний карман брюк, как раз впору и я вспомнил, как мы с Нагиевым перед моим отъездом специально примеряли к моему карману похожую на эту коробочку штуковину. Бармалей внимательно проследил, как я засовывал коробочку в карман, и только когда убедился в том, что эта операция проделана мной удачно, протянул мне билет на поезд. Уезжай обратно, - не очень вежливо сказал Бармалей, -не меняя своего свирепого выражения лица, с которым распахнул дверь на мой звонок. Немедленно, - прибавил он тоном, не терпящим возражений. У меня тут же, конечно, зачесалось послать его подальше, но нельзя было ни в коем случае портить эту игру - Нагиев очень строго об этом предупреждал, зная мой ершистый характер. Не то послал бы я этого бугая, ох, послал бы век воли не видать. Спрятал я в карман рубашки билет, всем своим видом, без слов, стараясь показать этому некультурному детине, что положил на него, но он уже долго не задерживался и, боюсь, сам положил на то, что я на него положил. Я вышел из подъезда и решил пойти позвонить Карине. Но понял, что еще слишком рано, и пошел немного прогуляться по городу, конечно, мой звонок сейчас удивил бы ее; всего-то с пол-часа, как мы расстались. Но потом решил - пусть удивляется, что же мне здесь еще и делать, как не звонить Карине? Посидел немного в кафе, чувствуя, как железная коробочка впивается в зад, попросил у официанта двушку. Еще немного посидев и покатав двушку по столику, внезапно я стал сильно волноваться и нервничать. Спокойно, спокойно, говорил я себе, в чем дело, можно подумать, вот ведь черт его знает что, век воли не видать. Вот так я сидел за столиком, вертя и крутя в пальцах двухкопеечную монетку, с такими содержательными и глубокими мыслями в голове. Нет, я в самом деле ужасно стал вдруг волноваться, и в кафе мне сделалось неуютно, я очень сильно испытывал дискомфорт, прямо на грани нервного срыва. Вот черт, а. Я встал и вышел из кафе. За мной побежал официант, схватил за руку, я руку отдернул, будто обжегся об его мерзкое прикосновение (помню, руки у него были мокрые, что-то он там мыл, что ли и не успел вытереть), тут же хотел вмазать ему по яйцам, да, оказалось, что я не заплатил за кофе. Расплатился. Теперь он стал лезть ко мне со сдачей. Наконец, я от него отделался и пошел по улице. Мне казалось, что если сейчас же она не захочет со мной увидеться - это конец. Вот так мне казалось. Нет, я в самом деле, был в ту минуту просто убежден, что от ее отказа или согласия зависит очень многое и очень важное для меня, почти такое же важное, как мое будущее, как все мое будущее. Ни больше, ни меньше. Когда я набирал в автомате ее номер, рука у меня дрожала. Ответил женский голос, пожилой, явно не ее, я попросил Карину, голос мне сказал, что я не туда попал и на том конце положили трубку. Я тоже повесил трубку и вышел из старомодной будки телефона-автомата. Все, подумал я, она меня обманула, дала не свой телефон, не хотела, видно, чтобы я звонил, а отказать было неудобно, и вот и дала первый попавшийся номер, назвала первое, что на ум пришло, отшить неудобно стало, но ведь я знаю, где она живет, я же могу туда поехать, с чего это она станет давать не свой номер, нет, нет, все ее поведение как-то не вяжется с таким мелким и дешевым обманом, мы же с ней почти подружились... Вот так я думал, шагая по улице, пока, наконец, не догадался, разменять в газетном киоске мелочь и, заимев еще одну двушку, позвонить ей вторично. Трубку взяла она, я сразу узнал ее голос, но на всякий случай еще спросил, чтобы уточнить. "Карина, - сказал я в трубку, - мне надо увидеть тебя". "Что-то случилось?" спросила она и я, к безмерной моей радости уловил в ее голосе явственно звучавшие встревоженные нотки. "Нет, - сказал я, - пока ничего особенного, но мне кажется, если я тебя сейчас же не увижу, что-то обязательно случится". "Плохое, или хорошее?" - спросила она. "Ужасное". "С кем?" "Со мной". "Да, трудный случай, - сказала она, вздохнув, - надо подумать. Тебе что, некуда пойти?" "Некуда". "А когда тебе уезжать?" "Сегодня", - сказал я. "Странно как-то ты разъезжаешь, - сказала она. - Ты случайно не шпион всевозможных иностранных разведок?" "Он самый, - сказал я. - Угадала. Мне надо видеть тебя и как можно скорее." "Мне надо, мне надо, - деланно ворчливо повторила она. Почему мужчины такие свиньи, ты не знаешь? - помолчала и прибавила. - Что ж, если ты на самом деле уезжаешь сегодня..." "На самом деле", - соврал я, проникнув в ее паузу, соврал, потому что уже твердо знал: отъезд мой зависит от нее, от того, как все у нас с ней сложится. "Если б ты знал, как я устала", - сказала она. "Где мне тебя ждать?" - спросил я. "Подумаю, - сказала она. Минутку". "Минутка прошла", - тут же сказал я. "Лучше будет, если ты подъедешь к моему дому, - сказала она. - Адрес помнишь?" "Помню ли я адрес, помню ли я адрес?! - вскричал я негодующим голосом. "Я улыбнулась, - сказала она, - не думай, что не оценила. Просто сейчас у меня сил нет смеяться". "Скажи падаю", - попросил я. "Падаю", - сказала она. "Через десять минут я буду у тебя", - сказал я. "Ты где, недалеко?" "Неважно, я тачку возьму", "Ладно, сказала она, - через десять минут я спущусь". Но спустилась, конечно, не через десять, а через двадцать семь минут - я то и дело смотрел на часы, и уже изнервничался. Я напомнил ей о том, что он опоздала, чего вполне могла бы избежать, так как ей надо было только по лестнице спуститься, путь, как можно понять не очень дальний. "Не будь занудой", - сказала она. Между нами, кажется, начиналась какая-то новая игра, и в этой игре мы старательно делали вид, что знакомы уже тысячу лет, что ж, мне, по крайней мере; это новое направление в нашем недавнем знакомстве вполне нравилось. Выглядела Карина в самом деле немного усталой, но не стала от этого менее привлекательной, напротив я ее сейчас так сильно желал, что когда спросил о том, куда бы она хотела пойти, и в ответ услышал, что мама ее в отъезде и она дома одна, и будет лучше, если мы поднимемся к ней и она покормит меня, когда, значит, я все это услышал, то немного даже струсил, испугался, что если останусь сейчас наедине с ней - не выдержу, могу полезть и все испортить. Я что-то невнятно и невразумительно пробормотал о том, что, может, это не совсем удобно, но она отмахнулась, решительно взяла меня под руку (причем, помню, стояла она с левой стороны и когда взяла, не глядя, меня под руку, то схватила, естественно, обрубок, но руку не одернула, как, наверно, поступила бы на ее месте любая другая, а как ни в чем ни бывало, продолжала держать меня за культю, будто это был не уродливый обрубок выше локтя, а самая что ни на есть настоящая рука), мне ее решительность и нецеремонность так понравились, что я не стал больше ломаться, если только можно было назвать ломанием мои жалкие попытки казаться интеллигентным человеком. Короче, через минуту мы были у нее дома, и она, на самом деле угостила меня очень вкусным обедом - долмой в виноградных листьях, это блюдо готовят у нас несколько иначе, но долма Карины мне тоже очень понравилась, да и проголодался я, честно говоря. "Сама готовила", - сказала Карина, глядя, как я ем. "Не заливай, - сказал я, - когда успела?" "Да, вру, мама оставила, - улыбнулась она обезоруживающей улыбкой, будто рассчитанной на то, чтобы ее не очень строго судили за эту маленькую, безобидную ложь, _ перед отъездом наготовила, а я только разогрела. Но и я умею не хуже". "Вот этому охотно верю", - сказал я. "Может, с дороги ты хочешь принять ванну?" спросила она, и этот ее вопрос был так естественен, что я нисколько не удивился, будто мы давно жили вместе. "Да, - сказал я, - чуть попозже. С удовольствием". Когда я вылез из-под душа - не люблю принимать ванны, куда лучше душ - уже одетый, по-прежнему чувствуя разгоряченным от горячей воды задом прилипшую к нему железку в заднем кармане, Карина спала. На ней был пеньюар, розовый, мне он показался роскошным, точнее, спящая Карина показалась в нем роскошной, и мне снова неудержимо захотелось ее. Я присел у ее изголовья на корточки, потом стал на колени и осторожно поцеловал ее в щеку, она открыла глаза, молча, без улыбки поглядела на меня, без тени кокетства во взгляде. Я поцеловал ее в губы. Она не ответила. Я стал, постепенно распаляясь, целовать ее лицо, шею, груди, исступленно, как сумасшедший. "Нет, - шептала она, - нет, отстань, не делай глупостей, нет, я буду тебя ненавидеть, пусти, тебе говорю, не лезь..." Но все ее слова проскальзывали у меня по поверхности сознания, я уже плохо владел собой. Она долго, яростно сопротивлялась, но вскоре я вдруг понял, что все, что она больше -не будет сопротивляться, что таким образом она уступает, и это придало мне новых сил. Она крикнула громко, с болью, но я ничего не разобрал, так что не мог бы утверждать точно, со мной ли стала она женщиной, да в эту минуту мне не до того было, я обладал ею яростно и, кажется, долго, как-то ненасытно, будто это была последняя женщина в моей жизни. Когда мы, обессиленные, лежали друг возле друга на смятой и невероятно скрученной и перекрученной постели, в окне начиналось утро-"Я вся в синяках буду", - сказала она каким-то совершенно бесцветным голосом. "Прости, - сказал я. - Поверь, я не хотел так. Ты веришь?" Она молча повернула ко мне лицо и поглядела, не отвечая. Потом спросила: "Для тебя это так важно?" "Очень, очень важно!" - с жаром отвечал я. "Почему?" - спросила она, продолжая глядеть на меня. Я помолчал. "Ну почему?" - повторила она, более настойчиво. "Потому что я не хотел бы, чтобы ты плохо думала обо мне. Может, то что я сейчас скажу, покажется тебе смешным, глупым, преждевременным, но я скажу все равно: ты много значишь для меня, нет, не так, я хотел сказать, что очень хотел бы, чтобы ты много значила для меня, и чтобы это произошло, как можно скорее. Поверь. Ты веришь?" "Не знаю", - не сразу ответила она. "Не сердись на меня, ладно?" Она молчала, уже отвернувшись от меня. Кажется, на этом мы и заснули, и поздно утром, почти в полдень, проснулись одновременно и посмотрели друг на друга. Даже сейчас она была очень красива. "Тебе надо побриться", - сказала она. Я приподнялся и поцеловал ее в щеку. "Надо вставать, - сказала она, - я уже опоздала всюду, худа только можно было опоздать. Но все равно надо вставать". Помолчала, потом прибавила: "А ты, кстати, опоздал на поезд, ты не забыл об этом?. Вот тебе - огорчайся. Это тебе за то, что ты со мной сделал ночью. Что ты молчишь?" "Думаю, - сказал Я) - сделать ли то же самое с тобой сейчас". "Ты спятил?!" - она отскочила от меня в несколько показном испуге. Пойду кофе сварю". Даже тех нескольких секунд, пока она набрасывала и а себя халат, было достаточно, чтобы заметить, как она отлично сложена, какая у нее тоненькая, гибкая, прекрасная фигура. Она показала мне язык. "Уставился, изверг". "Почему это я изверг?" - поинтересовался я. Потом, когда мы пили кофе, она спросила. "Ты уедешь сегодня?" "Ты не хочешь?" - с надеждой спросил я в свою очередь. "Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности по работе, сказала она, - ты ведь в командировке, не сам по себе". "Ага, - говорю, - в командировке, точно, вот и командировочное удостоверение в кармане брюк". "Тогда езжай", - сказала она покорно. "Я часто сюда буду приезжать", - сказал я. Разговор явно не клеился, внезапно иссякал, хотя, мне казалось, что мне, например, много чего есть сказать ей, и чтобы сказать что-нибудь и нарушить становящуюся угнетающей паузу, я спросил у нее, хотя вовсе не "б этом хотел говорить: "А мама твоя надолго уехала?" "Думаю, что да, - сказала Карина неохотно, - она поехала лечиться в Кисловодск, а останавливается там, обычно, у наших родственников, и те ее подолгу не отпускают", "Вот повезло вам, говорю, - везде у вас родственники - в Баку, в Кисловодске, во Франции". "Во Франции нет, к сожалению, - говорит. "Шучу, - говорю, - это шутка такая, хотя вообще-то я имел в виду Азнавура". "Откуда таков счастье", - говорит. И опять разговор иссяк. Хотел было спросить, чем мама болеет, потом, подумал, бог с ней, еще обнаружится, что у нее что-то женское, неловко. С Кариной мы расстались у нее дома, я сказал, что не люблю, когда меня провожают, да и она, как выяснилось, не очень-то стремилась проводить меня. "Когда возвращаешься с вокзала, проводив близкого, человека, кажется, что одиночество и тоска становятся еще острее, Не люблю вокзалов и прощаний", - пояснила она. "Тут наши вкусы совпадают", - сказал я, улыбаясь, хотя, когда она сказала про близкого человека, я даже, кажется, покраснел от удовольствия, сердце горячо облилось радостью. Я поцеловал ее и вышел на лестничную площадку. На улице, возле ее дома остановил такси и, прежде чем сесть, глянул наверх и увидел ее в окне. Мне показалось, что смотрела она грустно. Впрочем, вполне может быть, что я увидел то, что мне хотелось увидеть. На вокзале я взял билет, переплатив за оперативность, а проще - отблагодарив, кассиршу, и в тот же день отбывал в Баку. В поезде вдруг я вспомнил Карину с каким-то щемящим непонятным чувством, хотя с той минуты, как расстался с ней, ни на миг единый не забывал ее по-настоящему, где-то глубоко в подсознании она жила и ждала своего часа, и вот дождалась - всплыла явственно, ярко; вспомнилось, как она в коридоре у окна вагона отлепила друг от друга две половинки яблока с лукавой усмешкой во взгляде, будто бы; говорящей - а вот посмотри, что сейчас будет - вспомнилось. как смеялась тихо, как пили мы с ней шампанское в вагоне-ресторане под любопытными взглядами толстой, неряшливой официантки, как болтали до самого вечера, и странное дело, вспоминалось только, как мы с ней познакомились, то, что происходило в поезде, а не то, как я считал, главное, что случилось ночью у нее дома, Но когда я вспомнил про яблоко, ее смех, наши пустые, ни к чему не обязывающие разговоры, мне вдруг так больно стало, так пронзительно почувствовал я, что не хватает мне ее, этой редкой и, по всей видимости, доброй девушки, отнесшейся ко мне по-человечески, которая видела во мне не калеку в первую очередь, как многие другие и к чему я уже привык, а видела человека и мужчину. С этими щемящими воспоминаниями я и приехал в Баку, рассеянный, расстроенный и утомленный до крайней степени. Да тут еще и Нагиев встретил меня лаем за то, что опоздал, торопливо забрал у меня коробку, ушел в другую комнату, вернулся минут через пять и сказал, чтобы послезавтра утром я непременно позвонил ему - будет дело. Ладно, - сказал я и пошел к двери. Что это ты такой смурной? - спросил Нагиев, - уж не подцепил ли там трипперок? Пошел ты, - вяло отмахнулся я и сам пошел, отпер дверь и вышел из квартиры этого хмыря. Поехал к маме, отсыпаться. Она в последнее время уже и не приставала ко мне с расспросами, видя, что это бесполезно --я поначалу придумывая что-нибудь безобидное, врал, а потом противно стало, и стал говорить просто - дело есть, ночью не приду, чтобы она не беспокоилась. Но разве она от этого не будет беспокоиться, конечно, нет, беспокоилась, да еще как, и я, как мог старался успокаивать ее перед отъездами, уезжал, оставляя полсердца с мамой, хоть это, наверно, и слишком красиво сказано; красиво, не красиво, но так и было и полсердца оставалось с мамой, но надо было зарабатывать бабки и мне для этого вполне хватало второй половины сердца, хотя для этого мог бы вообще обойтись без всякого сердца; на вот, когда я встретил Карину, мне уже труднее было оставлять с мамой полсердца, и в дальнейшем, когда приходилось ездить к Карине, я чувствовал себя почти счастливым, а разве могут счастливые оставлять где бы то ни было полсердца, нет, я чувствовал, как радостно бьется в груди, стучит, переполняется предчувствием счастья, обливается радостью, украденное у мамы сердце. А если это опять получилось слишком уж сентиментально и красиво, то и черт с ним, нельзя же вспоминать о таком некрасиво к бесчувственно. Впрочем, для кого пишу, а? Для себя. Ну и все. И пошли все к черту, а можно и подальше. Через день Нагиев с посылкой -опять же чемоданчик с шифровым замком - послал меня в Ташкент. Билет он мне дал на поезд туда и обратно - на самолет, дал запомнить адрес, куда повезу посылку, подробна проинструктировал, вплоть до того, что по приезде, направляясь к нему, Нагиеву, такси останавливать следует за два квартала до его дома, дал денег на расходы, и я поехал, сделал дело и тут же вернулся. Неинтересно мне было в Ташкенте, да и везде теперь, мне было неинтересно, везде, где не было Карины, и я все приставал к Нагиеву, чтобы он послал меня в Ереван, он обещал, и вообще успокоил меня, что поездки в Ереван у меня будут частые, так как у него прямая деловая связь с этим городом, так, что мне w надоест. Ну что ты! - вырвалось у меня, потому, что как раз в эту минуту я подумал о Карине. А он вдруг, хитро и как-то особенно мерзко прищурившись, спросил - а что тебя так тянет в Ереван? Ничего меня не тянет, - как можно спокойнее ответил я. - Просто город понравился. Старинный. Ему, оказывается, почти три тысячи лет. Ага, - снисходительно покивал Нагиев, - ты слушай их побольше, они и не такую лапшу тебе на уши повесят. Три тысячи... А может, двадцать пять тысяч? Что же мелочиться, давай сразу четвертак. Нет, - сказал я, - не двадцать Пять, а около трех. Баку тоже старинный город, так что, погуляй "ока в нем, - усмехнулся Нагиев. - Любитель старины нашелся, да. Завтра вечерком позвони... Я ушел от него с тяжелым сердцем, какие-то смутные, недоговоренные, вернее, недодуманные, к которым прикасаться не хотелось, мысли бродили в голове, негде окаянные как озябшие бродяги с дурной болезнью. Откуда Нагиев может знать, что меня тянет в Ереван? Может, он заподозрил что-то? На пушку берет? И эти его гадкие, сладенькие ухмылочки... Да что я травлю себя, я же сам прошусь поехать, о чем он может догадываться, откуда? Да и потом, пусть даже так, пусть догадывается, ему-то какое до этого дело? Это моя личная жизнь, а задания его я выполняю аккуратно; он велел .даже не стараться заглянуть в посылки, и я и думать об этом забыл, хотя иногда грызет червячок, любопытно все же; но что мне об этом думать, когда я весь с ног до головы переполнен ею, и телом, и мозгом, и сердцем и душой я все время с ней, и ни о чем больше всерьез не могу думать. Да ему грех жаловаться на меня, выполняю задания - комар носу не подточит, век воли не видать, так что пусть он заткнется со своими догадками насчет моей личной жизни. Короче, мысли эти как пришли, так и ушли. А мозги остались. Где-то, помню, вычитал эту фразу, понравилась, вот и вставил ее. Через день Нагиев послал меня в Степанакерт. Поедешь в машине с моим знакомым, -сказал он, - а оттуда, когда все сделаешь, поедете в Ереван. Он сообщил мне адреса (эти запоминания в nof-леднее время так натренировали мне память, что хоть записывайся в шпионы), дал указания, что и как сделать и отправил с двумя большими посылками в фанерных ящиках, сверху зашитых холстом с сургучными печатями, совсем как на почте. Знакомый Нагиева за всю дорогу в Степанакерт не проронил ни слова, только на железку нажимал, и мы летели, как на пожар, кажется, он нервничал, покуривал часто, и все без звука, хотя я раза два - безуспешно, разумеется - старался заговорить с ним, так что, к концу нашего путешествия, уже в Ереване, я был твердо уверен, что он глухонемой. Но когда, сделав дело, я сказал ему (чуть не пустившись объяснять жестами) - можешь уезжать, я прилечу самолетом, он вдруг так яростно разразился ругательствами, что я даже не вникнув в смысл сказанного, был по-настоящему рад за него, за то, что у него не обнаружилось того-изъяна, который я по простоте душевной приписывал ему. После того, как приятное удивление прошло и наступило неприятное недоумение, я холодно поинтересовался причиной столь страстного монолога. В чем дело, фраер? спросил я его, хоть и холодно, но пока вполне миролюбиво, - зубы жмут? Он вскипел еще больше, но симпатичнее мне от этого не сделался, и захотелось поскорее распрощаться с ним, но он, кипя от непонятного негодования, напомнил мне, что Нагиев велел нам возвращаться вместе на его "жигуленке". Положил я на Нагиева, - сказал я ему почти ласково, хотя очень зачесалось сейчас же вмазать по его негодующему выражению лица, - а если очень хочешь, и на тебя вместе с ним. Он стал багроветь, да и я, конечно, понимал, что это не объяснение, но что же мне 'было делать, когда я находился тут, можно сказать, в двух шагах от Карины, и уже почти дрожал от мысли, что через каких-нибудь пять-десять минут могу увидеть ее? Короче, я подумал и говорю, .ладно, черт с тобой, говорю, только заедем в один дом, подождешь немного, и, заметив, что он собрался было заспорить, заорал на него. - А нет, так и катись к собакам! Ну, он и послушался. Впрочем, вспоминая Карину, я забывал все остальное, а ведь у этого козла в багажнике имелся весьма солидный "товар", как называл посылки Нагиев, и, естественно, на него одного оставлять этот товар нельзя было, все-таки, постоянным посыльным был я, а не он, и вся эта поездка была под мою ответственность, а он, что он - просто хрен за рулем, вот и весь он. Погорячился я, вспомнив про Карину, ну и стал глупости делать. Ну, ладно, влез значит, я обратно, в тачку этого козла и велел ему ехать по адресу, где жила Карина; а откуда же он адрес этот знает, естественно, не знал, хотя, как утверждал, пока мы спрашивали у нескольких прохожих, бывал здесь на машине несколько раз. Короче, помотавшись по городу из конца в конец, нашли улицу и я его тормознул не доезжая до дома Карины, и велел ему заехать за угол и ждать там, сообщив напоследок, чтобы ему было не очень скучно ожидать меня - чтобы разные хорошие мысли обо мне не давали ему скучать - что у меня тут совещание с министром иностранных дел Коста-Рики. Впрочем, испортил настроение он мне, а не я ему, потому что, когда я уже вылезал из машины, я заметил, как нагло и многозначительно он улыбается, провожая меня взглядом. Я тут же влез обратно и взял его за грудь. Ты чего усмехаешься, падло? - заорал я ему в лицо, - чего усмешечки строишь? Хочешь, чтобы я тебе оба яйца удалил, курва? У меня настроение хорошее, - прохрипел он, весь покраснев, так как рука моя с его груди машинально перескочила ему на горло, а пятерня у меня - дай боже - впору бегемота обхватить за горло, не то, что этого вонючку. Настроение хорошее, повторил я успокаиваясь и убирая руку, - знай, с кем говоришь, фраерок. И хлопнув дверью, пошел по улице. Я шел по улице и шептал про себя, как заклинание - хотя бы она была дома, хотя бы она была дома. Звонить не хотелось, боялся, что не поднимут трубку, а так подойду, хоть дверь увижу, хоть постучу в нее, нажму на кнопку звонка, все легче будет, а вообще-то, черт его знает, все это дурацкие игры, и если ее нет - я пропал, этот мерзавец ждать не захочет, еще спровоцирует меня, не удержусь, замочу его, век воли не видать... Боже мой, подумал я, подойдя к ее двери и очень волнуясь, хотя бы она оказалась Дома. Я стал звонить и, конечно, никто не открывал. Тогда я поняв, что все пропало, поездка моя оказалась впустую, в отчаянии забарабанил в дверь кулаком, будто от этого она могла появиться дома, но я мало, что соображал, убитый горем, потому, что это 'маленькое происшествие для нормального человека, не психа, для меня на самом деле разрасталось в горе, и я был по-настоящему в отчаянии, когда бил кулаком в дверь. Почти тут же, как я стал барабанить, распахнулась дверь напротив и из квартиры соседей; выскочила Карина. "Ты что хулиганишь?" - спросила она, улыбаясь. "Так я же хулиган", ответил я не сразу, оторопев от радости и на некоторое время сделавшись тяжкодумом от быстрого перехода от горя к счастью. "Вообще-то хулиганам здесь делать нечего, - сказала Карина, - но ты можешь зайти". Соседская тетка, очень напоминавшая бандершу Сову из старого фильма "Парижские тайны", кисло ухмыльнулась и закрыла свою дверь. "Что ты там делала?" - спросил я, когда мы с Кариной вошли в квартиру. "Вязать у соседки училась", - сказала Карина. Мы стояли в прихожей, за закрытой дверью, и я молча прижал ее к себе. Она обняла меня и тихо проговорила: "Скучала без тебя ужасно". "У меня мало времени, сказал я после того, как мы вдоволь намолчались, глядя друг на друга, целуя друг друга, стремясь тут же слиться друг с другом. - Мы с товарищем приехали, надо возвращаться". Она чуть отстранила меня от себя, посмотрела в лицо мне, провела ладонью по моему лицу и, не говоря ни слова прошла в спальню. Я вошел следом за ней. Потом, когда мы лежали рядом в широкой постели, еле переводя дыхание, она отдышавшись, сказала: "Я спрашиваю тебя официально и строго: долго ты будешь вот так не по-человечески приезжать?" И, помню тогда, в ту минуту у меня не очень четкая, мелькнула мысль, предложить ей пожениться, но она тут же пропала, в самом деле мелькнув только, потому что, наверно, я сам старался, чтобы эта мысль не очень задерживалась, а сказать откровенно - я боялся, что если скажу вслух, предложу всерьез, она не согласится - все же трижды подумаешь, прежде чем связать свою жизнь с инвалидом - или даже не откажет впрямую, а что-нибудь придумает для отговорки, и тогда - это конец, а мне, как всякому человеку, конец хотелось отдалить на возможно долгий срок. И я подделываясь под ее тон, так же полушутя, полусерьезно ответил: "Я тебе официально отвечаю: конечно, да, нет, никогда, разумеется, естественно, как ты хочешь и как ты скажешь, вашими молитвами, аминь". "Ты - дурак?" - спросила она. Я пожал плечами. "Знаешь, как-то не хочется признаваться", - сказал я. "Ладно, тогда молчи, - разрешила она, - а я буду догадываться", "Идет", сказал я. "Шут гороховый", - сказала она, приподнялась на локте и поцеловала меня. И так мы молча, обнявшись, лежали в сумерках, пока я не сказал: "Карина, мне пора". "Пора так пора", - не сразу ответила она, как мне показалось, с обидой в голосе, которую она и не собиралась скрывать. Я встал, оделся, мы поцеловались в прихожей. "Это становится доброй традицией", - сказала она, имея в виду наши расставания в прихожей их квартиры. Я еще раз поцеловал ее и вышел. "Звони, как будешь приезжать!" - крикнула она мне вслед, когда я уже сбегал по лестнице. Как получится, подумал я, а в ответ крикнул: "Ладно, позвоню" и выбежал на улицу. Козел в своей тачке уже был бирюзового цвета, как раз под цвет машины, но ничего не вякнул, а я пока шел, уже успел завести себя, и если бы он хоть слово мне поперек сказал, я бы, кажется, заставил его откусить его же собственный зад, но он, видно, почувствовав это, поняв по моему виду, что настроен я воинственно, промолчал, и только взял с места на скорости, с диким визгом, отвел-таки душу... Нагиев был очень доволен этой моей поездкой, я немного посидел у него, сказал, что деньги, которые он давал мне на карманные расходы, у меня остались почти целые, он ответил, что это мои деньги и я могу делать с ними, что хочу, угостил меня коньяком и бутербродами с икрой и салями, и когда говорили о том, о сем, я в какой-то момент хотел было напомнить ему про старый должок, да как-то не к месту было, хорошо сидели, зачем кайф ломать, и потом - к чему именно сейчас? - подумал я, все равно ведь помнит, отдаст, мне же эти деньги теперь не к спеху, пусть будут у него, целее будут, как счет в банке, он ведь и свои-то не знает, куда тратить, что ему до моих денег?.. Мы еще немного поболтали с ним, он был в приподнятом настроении, а в приподнятом настроении он становился прежним, разудалым и болтливым Нагиевым, каким был до моего срока, хитрым и неглупым, умеющим жить и любящим поучать, как это следует делать, короче, в такие минуты слушать его и говорить с ним не было неприятно. Потом я собрался домой, сказав, что позвоню завтра. Нет, - сказал он, - на этой неделе работы не будет, так что, позвони мне в следующий понедельник, посмотрим, может что и подвернется. А чтобы ты не скучал целую неделю, - прибавил Нагиев, - вот тебе - и протянул мне три сотенные бумажки, - гуляй, но меру знай, - добавил он еще, по своей всегдашней привычке поучать и тут его снова понесло. - Все, что ты тут делаешь, - говорил он назидательным тоном, сделав умное, строгое, скопческое лицо, - должно оставаться между нами, это очень важно... И пошел, и пошел, и так далее, тому подобное. Я это уже не раз слышал, - прервал я его. Я хочу, чтобы ты хорошо усвоил это, - не унимался Нагиев, - от этого зависит твоя жизнь, нет, я тебя не пугаю, да ты и сам не из пугливых, но усвоить ты должен крепко, потому и повторяю тебе: если хочешь жить и процветать - держи язык за зубами. Никому ни слова. Ни маме, ни друзьям. Особенно - маме... Почему это особенно маме? - спросил я, уже злясь. Она женщина, - сказал Нагиев, - может случайно проговориться, что ты ездишь в частые командировки, соседкам может сказать, те - дальше, и все - хана, ты понял? Понял, - говорю. Это очень хорошо, что понял, - говорит Нагиев, - ну, ладно, иди, гуляй. Да голову не теряй... Да слыхали уже, - отмахнулся я, ну что он, в самом деле, прилип, как муха к дерьму? Иди, гуляй, - повторил еще раз Нагиев, видимо, .чтобы подчеркнуть свое право командовать мной, - и... И что? - спросил я, решив после любого задевающего мое самолюбие ответа, послать его подальше.