Мне показалось, что я ослышался.
...Болван, это же наш человек! С самого начала мы приставили ее к тебе, чтобы следила и подстраховывала тебя, потому что не очень поначалу тебе доверяли, а туда, к ней тебя должны были часто посылать. Жениться он, собрался, фраер!..
Я, кажется, даже дышать забыл, прислушиваясь к крику Н-гиева, меня будто кипятком обдали и я еще сгоряча не очень чувствовал боль.
...Да на ней пробу негде ставить, все наши ее перепробовали. Она тебе, дураку, сказала, что беременна, чтобы ты по-прежнему продолжал курсировать туда и обратно, привязать тебя, дура, к себе хотела, вот и брякнула первое, что в ее идиотскую голову пришло. Подсмотрела ночью, как ты товар вскрывал и запаниковала, чтобы ты не намылился. Нет посыльного в Ереван - нет ей и заработков от нас, понял ты?! Вот и сказала, что ждет ребенка. Откуда она знала, что тебя посетит такая блестящая мысль?! Жениться он собрался на этой прошмандовке!
Я стоял оглушенный, пока не воспринимая ничего отчетливо, но уже чувствуя и зная, что произошло что-то страшное в моей жизни, катастрофа.
...Она, как ты уехал, тут же позвонила мне и все доложила. Что ты уехал радостный, что она обманула тебя, чтобы крепче привязать к себе. Если б ты не стал брыкаться, я бы ничего тебе не сказал. Но сейчас тебе уходить нельзя от нас, невозможно, пойми!.. Ребенок у них будет! Ха-ха! Да если хочешь знать, эта тварь уже десятую спираль меняет!..
Слова Нагиева постепенно доходили до меня, и когда смысл этих слов обжег мне сердце, я, кажется, заорал и набросился на него. Мы повалились на ковер, опрокинули стол, еще что-то, душили друг друга, рвали зубами, били друг друга головами, ногами. Я убил бы его, я ничего не соображал, был взбешен и уничтожен одновременно, я не помнил себя и не понимал, что делаю, одно только знал - надо убить его, оскорбившего, оплевавшего, растоптавшего самое дорогое для меня, самое сейчас единственное, ради чего я не пожалел бы жизни. Нагиев, поняв, что я убью его, сопротивлялся отчаянно, с утроенными силами человека, цеплявшегося за жизнь уходящую. Наконец, ему удалось ударить меня по затылку чем-то тяжелым, и я, почти теряя сознание, но охваченный новой волной злости, что, видно, придало мне свежих сил всего лишь на несколько мгновений, схватил его за волосы и два раза подряд ударил его голову о выступающий мраморный угол камина. Я отключился только убедившись, что и он потерял сознание. Очнулся я, кажется, почти сразу же, может, через несколько минут. Я лежал, уткнувшись лицом в лужу пролитого и всосавшегося в ковер коньяка, наверно, это и помогло мне скоро очнуться. Рядом лежал Нагиев. Я с трудом поднялся на ноги и, держась за стены, шатаясь, пошел в ванную, открыл кран и подставил трещавшую от боли голову под мощную струю холодной воды. Рана на затылке, я ее пощупал, была незначительной, я вдруг непонятно отчего, подумал, что когда стреляешься, стреляешь себе в рот, вот здесь, где у меня рана, должна вылететь пуля. Может, подумал я это оттого, что один из наших в Афгане, с расстроенной психикой, так стрелялся из автомата, я потом видел труп. Или же потому, что вообще людям в критические ситуации порой приходят в голову странные, далекие от реальных дел, совершенно несвязанные с сегодняшним днем, мысли? Я еще раз тщательно промыл и попробовал рану на ощупь. Скорее всего, была содрана кожа, немного крови запеклось в волосах, но я смыл ее, и, отдышавшись, с гудящей, как котел головой, вернулся в комнату. Нагиев лежал без сознания. Я послушал у него сердце, оно билось вполне отчетливо. Я принес из ванной и плеснул ему в лицо кружку воды. Уходя, я услышал из комнаты протяжный, тихий стон Нагиева. Я захлопнул за собой дверь.
Я был, как во сне и все остальное помню, как сквозь дрему. Помню, я поехал домой, умылся, как мог успокоил встревожившуюся при виде меня маму - я, наверно, выглядел ужасно, но мне не пришло в голову хотя бы взглянуть на себя в зеркало - переоделся, сказал маме, чтобы не беспокоилась, я скоро вернусь, и поехал на такси в кассы аэрофлота. Там только я обнаружил, что при мне нет паспорта. Домой возвращаться не хотелось, голова трещала, я плохо еще соображал, помню, в голове навязчиво вертелась мысль, что возвращаться плохая примета, может, потому, и не поехал за паспортом?.. И вообще, я ни о чем не мог думать, кроме того, что должен, должен сейчас же, должен немедленно, должен приехать к Карине, поговорить с ней, чтобы все разъяснилось, иначе я с ума сойду. В голове вертелись и все отчетливее вспоминались слова Нагиева, и каждое из них было мне, как нож в сердце. Мало, что соображая, как пьяный, я приехал на железнодорожный вокзал, подошел к кассе, мне повезло и я довольно равнодушно отметил это про себя: кассир, услугами которого я несколько раз пользовался, оказался в этой смене. Я ему сказал, что мне срочно нужен билет до Еревана. Он помолчал, подозрительно оглядев меня, но я не придал этому значения, не до его подозрительных взглядов мне теперь было - в голове вертелся мой будущий разговор с Кариной - да и выглядел я так, что вполне мог бы возбуждать подозрительные взгляды посторонних. Разговор с Кариной... Ясное дело, и чем дальше и рассудительнее я начинал думать, тем это становилось яснее: Нагиев не врал, что он мог знать о наших с ней отношениях? Никогда бы он не узнал таких подробностей, если б кто-нибудь из нас двоих ему не рассказал. Но опять же я отбрасывал от себя эти жуткие мысли, не хотел верить, тому что услышал от этого ублюдка, несмотря на всю очевидность доводов Нагиева, что Карина, что она... Что она - их человек. Кассир попросил меня подойти через час, я, наконец, услышал, что он говорит, увидел его удивленное лицо и в рассеянии отошел от кассы, Я просидел час в зале ожидания, все стараясь избавиться от убийственных, уничтожающих меня мыслей о Карине, о том, что если все, что я услышал - правда (правда! А чем это еще могло быть?!), то как долго и умело она лгала мне, как мастерски играла свою неприглядную роль (тут я даже вспомнил детали: что, например, ни разу за все наше знакомство не видел у нее дома ни одного учебника, или тетради, хоть она и утверждала, что учится в университете, вот уж в самом деле, насколько же можно быть ослепленным чувством!), как врала она мне, врала на каждом шагу, созваниваясь за моей спиной с Нагиевым и докладывая ему о каждом моем шаге, меня всего просто трясло, когда я об этом думал, но я любил ее, любил по-настоящему, и потому снова и снова отталкивал от себя эти жуткие мысли, но они так же снова и снова заползали мне в голову как змеи, и уложившись в мозгу, жгли, как кровавые раны, жгли, терзали, не давали дохнуть. Наконец, я довел себя до такого изнеможения, что у меня закружилась голова, боль от нагиевского удара в которой до сих пор не утихала. Наверно, у меня было какое-то дикое выражение лица, потому, что, несмотря на крайнюю мою рассеянность, я не раз замечал на себе любопытные взгляды окружающих. Или может, я разговаривал вслух сам с собой, или жестикулировал? Могло быть, Наконец, час прошел и я направился к кассе знакомого кассира. Он протянул мне билет, я расплатился и пошел машинально на перрон, хотя до рейса ждать оставалось еще больше семи часов. Когда я это сообразил, я чуть не взвыл от досады, вдруг запоздало вспомнив, что рейс на самом деле через семь часов и я мог бы уже давно усвоить это. Тут мне снова вспомнилась Карина, хотя ни на секунду я не мог забыть ее по-настоящему, так, чтобы мой раскаленный мозг мог бы хоть немного отдохнуть. Я вошел опять зал ожидания и тут, помню, на миг снова возникла мысль поехать сейчас домой за паспортом, и может тогда, удастся улететь скорее; но у меня уже не оставалось никаких сил, да и напрягшись и постаравшись подумать спокойно, я решил, что не стоило шило на мыло менять, есть уже билет, ну и ладно. Я повалился в пустующее кресло в зале ожидания и тут же впал в какое-то полузабытье, в котором сон смешался с реальностью, с проходившими мимо людьми, с обрывками их фраз, с воспоминаниями о Карине, с жгучей болью в затылке, со встающей перед глазами сценой драки с пьяным Нагиевым. Время от времени, напоровшись на мысль о Карине, я от пронзительной боли в груди, будто возвращался в реальный мир, таращил глаза на людей вокруг, пялился на стены .зала ожидания, потом от бессилия вновь впадал в свое странное состояние и грезил наяву, и бодрствовал во сне, пребывая на грани между страшным сном и горькой явью. Теперь вспоминаю, записываю все это в поезде, рука дрожит, зачем это делаю, не знаю, сейчас эти записи вовсе не помогают мне успокоиться, или взять себя в руки, или по философски поглядеть на случившееся со мной, но я все же пишу, может, когда-нибудь я прочитаю эти записки совсем с другим чувством, но сейчас слишком еще свежа боль, слишком...
Так я просидел все семь часов в зале ожидания и, обнаружив, что уже пора, пошел, шатаясь от усталости и слабости в туалет, вонь которого немного вернула меня к действительности, умылся и вышел на перрон, куда подали уже ереванский поезд. Поезд тронулся, и я только через несколько часов обнаружил, что сижу один в купе, и даже немного обрадовался этому, если только в моем состоянии можно было чему-то радоваться. Я снова и снова вспоминал слова Нагиева, вспоминал, как слишком легко она познакомилась со мной вот в этом же поезде примерно полгода назад, хоть я и инвалид, и одна только эта легкость должна была меня насторожить, а я уши развесил, про Афган ей травил, вспомнил, как она поделилась со мной яблоком... Эти запоздалые мысли жгли меня, пытали, мучали, истязали...
И вот - еду к ней, не знаю, зачем, не знаю, что сделаю, если "на признается, что все, что говорил этот гад - правда, может, убью ее, не знаю, может, себя, а что, в самом деле, что это за жизнь - сука, разве можно так жить, разве можно жить после этого, после такого, чему же тогда и верить, значит, все прахом, вся жизнь - прахом?.. Не знаю, не знаю, что сделаю... Пока знаю одно - мне надо с ней поговорить, надо, надо, надо... А может, случится чудо, и тогда... Чудо? Нет, нет, просто поговорить с ней, надо поговорить, или я сойду с ума, сойду с ума... На этом я уснул а приснилось мне, что где-то далеко от города, укрытого туманом, еле различимого вдалеке, на огромном заброшенном пустыре, я сижу в болтающейся кабинке чертова колеса, колесо медленно вращается, и странное дело - когда кабинка моя достигает самого верха, я вижу в ней себя маленького, лет шести-семи, и вижу - внизу стоит, ожидает меня мама, молодая, улыбается, пальцем мне грозит, чтобы не высовывался из кабинки, не то упаду... А стоит кабинке доползти вниз, и я становлюсь таким как есть, сегодняшним, двадцатишестилетним, побитым жизнью, несчастным калекой, и мама, седая, старая, горестно смотрит на меня, молчит. И опять все повторяется: кабинка плывет наверх, и наверху - я маленький мальчик, радостный, впереди у которого долгое, многообещающее, загадочное будущее, улыбающийся мальчик в новенькой матроске и берете с пышным помпоном, и опять кабинка ползет вниз, и в ней - я сегодняшний, за плечами у которого война, тюрьма, пока
леченная рука и искалеченная судьба. Вот такой сон. Я проснулся в слезах. В купе по-прежнему никого не было. Это и к лучшему, подумал я, никто не полезет с разговорами, с глупыми расспросами. И когда я это подумал, я вдруг снова с отчетливой болью вспомнил все, что со мной стряслось, вспомнил Карину, что еду к ней, и от боли мне дышать стало трудно. Я встал, опустил немного окно, закурил... Постараюсь немного поспать, тем более, что за окном,- ночь.
Глубокой ночью, после одной из коротких остановок на маленькой станции между Баку и Ереваном, в коридоре вагона появились два милиционера. Коридор был пуст, свет в нем не горел, хотя минуты за две до этого было светло, проводники спали у себя, а милиционеры, появившись из противоположных концов вагона, пошли навстречу друг другу. Оба шли неторопливо и оба молча остановились перед дверью одного из купе. Один из них попробовал осторожно надавить на дверь, она подалась. Оба милиционера вошли в купе, тихо прикрыли за собой дверь и несколько удивленно уставились на спящего однорукого молодого человека в куртке. Лицо парня было запрокинуто, рот полуоткрыт, голова прислонена к стене купе возле раскрытого окна, в который врывался шум колес. Но парень спал крепко, ему не мешал шум, голова его в такт дергающемуся слегка вагону качалась чуть-чуть из стороны в сторону. Милиционеры молча переглянулись. "Не стоит его выводить", - сказал очень тихо один. "Да?" сказал другой. "Действовать по обстоятельствам", - напомнил ему первый. "Давай", - сказал второй. Тогда первый милиционер вытащил из кобуры пистолет, тщательно обмотал дуло платком, захватив концы его рукой на рукояти пистолета, осторожно поднес пистолет ко рту парня, и стремительно засунув дуло ему в полураскрытый рот выстрелил. Голова парня какое-то время болталась почти так же как и до выстрела, только тело заметно обмякло, потом голова безвольно склонилась к самому плечу и изо рта показалась струйка крови. Второй милиционер тут же ринулся после выстрела обыскивать труп, первый стал тщательно чистить свой пистолет - работали со знанием дела. Обыскивающий разжился пачкой денег и, видимо, ничего предосудительного и нужного больше не нашел, а другой аккуратно вставил пистолет в руку убитого, и оба моментально вынырнули из купе, предварительно убедившись, что в коридоре вагона по-прежнему никого нет. Плотно прикрыв за собой дверь купе, они, как пришли, так и разошлись в разные концы вагона. Все это дело было провернуто за две минуты.
Утром ворчливая и нахальная проводница, подсчитывавшая по купе постельное белье, явно подозревая во всех пассажирах потенциальных воров простынь и наволочек, распахнула дверь купе в котором ехал Рустам. Обнаружив его на полу в луже крови и валявшийся рядом с его простреленной головой пистолет, она дико закричала и побежала по коридору, высоко задирая коленки, чтоб отодрать прилипшие от страха к полу ноги, и зовя на помощь.
"Труп был обнаружен при подъезде поезда к г. Еревану, - будет написано в деле об убийстве, вернее, в деле об самоубийстве. - Потерпевший, фамилия, имя, отчество, год рождения - 1959-ый,, двадцати шести лет, проживающий по адресу, инвалид войны в Афганистане, имевший судимость, холост, работает рабочим при СМУ таком-то, и прочее, прочее... И дальше - заключение судебно - медицинской экспертизы:
"Судебная медицинская экспертиза следов насилия на теле убитого не обнаружила, убийство совершено путем ввода дула пистолета (пистолет система "Макаров" прилагается в вещ. уликах) в рот потерпевшему и дальнейшего произведения выстрела. В результате выстрела на затылке потерпевшего обнаружена рваная рана - след вылетевшей пули. Пуля, обнаруженная застрявшей в стене купе поезда, в котором ехал потерпевший, судебной экспертизой признана той самой, которой вышеназванный был убит. На пистолете системы "Макаров" путем дактилоскопирования обнаружены отчетливые следы пальцев убитого"... И далее - из дела о самоубийстве:
"За подкладкой куртки потерпевшего найдена большая записная книжка, которая, по всей вероятности, из внутреннего кармана, через имевшуюся в кармане прореху упала за подкладку куртки. По данным экспертизы записи в книжке начаты примерно 7 - 8 месяцев назад, закончены недели три назад. Записи в книжке носят личный характер, и интереса для следствия не представляют. Никаких документов при себе у потерпевшего не обнаружено... По заключению психотерапевтов, давших ответы на наш запрос, исходя из записок самоубийцы, обнаруженных в вышеназванной записной книжке, а также расспросов матери убитого, соседей и т. д.- самоубийца имярек, натура импульсивная, движимая под влиянием минутных чувств, подверженная нервным срывам, вполне мог лишить себя жизни, исходя из чего судебная экспертиза признает, что вполне мог иметь место факт самоубийства". Ну, и так далее. В дальнейшем толстая записная книжка, или, как ее уже назвали блестящие стилисты из органов правосудия - записки самоубийцы, бесследно исчезнут из папки с документами и протоколами опросов по данному делу. Но это уже мало кого будет волновать. Дело срочно вдруг потребуется закрыть. А кроме убитой горем, старой, больной матери и старшего брата, жившего в другом городе и, узнав о несчастье, приехавшего всего лишь на три дня, у самоубийцы никого не будет, кто бы мог потребовать более тщательного и скрупулезного, а попросту - более объективного и добросовестного рассмотрения дела. Правда, в самом конце следствия, когда следователь по этому, столь простому делу, уже собирался сам, без указания начальства, закрывать дело, обнаружился вдруг старый школьный товарищ убитого; прибежал взволнованный, весь потный, сам, естественно, без вызова, отыскал следователя, ведшего дело и стал горячо, в основном напирая на свои чувства доказывать, что его школьный товарищ ни за что не совершил бы самоубийства, что это сильный и мужественный человек, попавший в беду, что надо серьезнее рассмотреть все это и начать следствие сначала. Его, конечно пользуясь его же излишней горячностью и абсолютным незнанием судебного крючкотворства и юридической бумажной волокиты, тут же, без промедления подняли на смех и посоветовали изучать получше человеческую психологию, а не полагаться только на свои ощущения в таком тонком деле, как человековедение, хоть такого дела вовсе и нет. Просто видимо, его решили попугать терминами и непонятными словами, которые, кстати, в разговоре с ним, на него высыпали в достаточном количестве, чтобы он больше здесь не появлялся, и не морочил людям голову. Он и ушел, совершенно подавленный. На том вся эта история самоубийства и закончилась, будто, теперь уже абсолютно никому не нужная история болезни умершего человека.
А вскоре наступит лето, солнце ошалелое, жаркое, как в агонии, будет поливать все кругом беспощадными лучами, будто стремясь выжечь все живое в городе. Жара станет расползаться по улицам, словно огненная лава, и люди, встречаясь будут первым делом жаловаться друг другу на жару, на изнуряющую, обессиливающую жару. Но в одну из душных ночей вдруг грянет гроза с проливным дождем, потоки воды отвесно упадут на город, по улицам потекут мощные ручьи, смывая на своем пути всю старую пыль и грязь, а дождь все будет лить и лить, всю ночь, и день, и еще ночь, превнося во все кругом дыхание долгожданной свежести и прохлады; потом дождь закончится, тихо успокаиваясь, перестанет к утру, а свежесть и прохлада останутся; и люди, проснувшись поутру, еще долго будут слышать шум дождя и грозы, застрявшие у них в ушах, и выглянув из окон, увидят улицы, умытые потоками воды, улицы и дома, и все кругом - вроде бы то же самое, что и до грозы, но в то же время в чем-то неуловимо изменившееся, как бывает, когда счастливые изменения происходят внутри человека, в душе его; и тогда, может, не совсем осознанно они поверят, почувствуют нутром своим: что бы там ни было, но все же добра на свете больше, чем зла, потому что каждый из этих людей вдруг поймет, что, в сущности, он - человек добрый, хоть и редко, а может, и никогда об этом не задумывался. Храни вас бог.