— Дети качаются в люльках, гуляют в саду с мамами за ручку. А мы уже шестиклассники. Знаменитый астроном Клод Клеро в десять лет занимался исчислением бесконечно малых и коническими сечениями. А это знаешь, какая высшая математика? Ого! Такую математику проходят сейчас только в университетах. В тринадцать лет его научную работу уже рассматривала Академия наук. В тринадцать лет! Понимаешь? А какую работу мы можем послать в Академию наук? Писатель Грибоедов к семнадцати годам успел кончить три факультета университета. Представляешь, что он знал в тринадцать лет? Да я тебе могу привести тысячи примеров, а если хочешь, дам почитать книгу. А наши отцы? Мой папа в двенадцать лет уже работал в часовой мастерской и помогал своей маме, моей бабушке. Мамин папа с семи лет начал пасти гусей, а в двенадцать уже работал коногоном в шахте. Думаешь, мало таких?
Как-то очень незаметно я подружилась с Пыжиком, подружилась не хуже, чем с Валей, хотя первое время ужасно переживала эту дружбу. Не так ведь легко в нашем классе дружить с мальчиками, а мальчикам — с девочками.
Оглядываясь назад и припоминая всё, что подружило нас, я прихожу к заключению, что сблизил нас всё-таки Нептун — гроза морей и его четыре товарища, заставив пятерых отважных и смелых пережить удивительные приключения в аллеях парка и такие ужасные минуты в зарослях сирени у памятника Зои Космодемьянской. Помню, когда мы…
Но не будем обгонять собственную тень, как говорит дядя Вася. Уж лучше расскажу всё по порядку, тем более, что делать сегодня нечего.
За окнами моросит противный мелкий дождь. Улицы мокрые, неуютные, тротуары затянуты мутными лужами. Над городом низко висит серое небо. Холодный ветер посвистывает в пролётах улиц.
В такую погоду только и сидеть дома да вспоминать.
И вот я сижу и вспоминаю, пересыпая в памяти, как тёплый песок в руках, все оставшиеся позади и радости и огорчения. Мне хочется писать сегодня о том, что теперь уже всегда будет прошлым, о том, что в то время было ужасным и горьким для пятёрки смелых и отважных, а вот сейчас стало только забавным, смешным ребячеством.
Когда становишься серьёзнее, прежние детские огорчения могут лишь позабавить и лишь чуть-чуть взволновать, как волнует всё оставшееся далеко позади.
Я хочу рассказать сегодня историю Нептуна и его бородатого экипажа потому, что в моих воспоминаниях оно останется навсегда как самое большое событие шестого класса.
Я закрываю глаза и вижу зелёную решётку парка Победы. Вся экспедиция столпилась перед входом в парк; Марго стоит с открытым ртом, Нина беззаботно улыбается, Пыжик смотрит на всех строгим взглядом начальника экспедиции, Валя взволнована, и только один Джульбарс сладко зевает.
Но вот Пыжик строго взглянул на часы.
— Точность, — сказал он, сдвинув сурово брови, — самое главное в таких делах. Мы пришли даже на восемнадцать минут раньше! Но лучше прийти пораньше, чем опоздать на секунду. — Он отступил на шаг, скрестил на груди руки. — А теперь пусть каждый спросит себя: как дело с нервами? Учтите, сейчас ещё не поздно отказаться от экспедиции.
Мы досмотрели друг на друга: неужели среди нас найдётся хоть один трус?
Пыжик помолчал немного, но так как никто не сказал ни слова, он поддернул деловито брюки и скомандовал:
— За мной!
Приключения начались сразу же, лишь только мы подошли к фонтану, где стояла, словно поджидая нас, Инночка Слюсарёва. Задумчиво поглядывая на кипящий столб воды, она полоскала в воде пальцы, как будто собираясь искупаться в бассейне.
Но о ней придётся сказать тут несколько слов, потому что встреча с Инночкой имела самые неприятные последствия для экспедиции. Позже вся пятёрка смелых и отважных говорила, вздыхая:
— Если бы тогда мы не встретили эту Слюсарёву, — всё осталось бы нашей тайной и никаких неприятностей у нас бы не было.
Скажу сразу: Инночка Слюсарёва — самая удивительная девочка в классе. Не наружностью. Нет! Наружность у неё ничем не примечательная. Небольшого роста, худенькая, белобрысая, она отличается от всех других девочек только бровями, похожими на две запятые. Ну, и глаза ещё. Они у неё такие, словно удивилась она однажды, да так и осталась на всю жизнь удивлённая.
Характер у неё просто железный. Я никогда ещё не видела её плачущей. А ведь сколько пролито под крышей школы девчоночьих слёз, сколько двоек тут полито горючими слезами! Если бы собрать все наши слёзы в одно место, получилось бы такое слёзохранилище, которое было бы вполне пригодным для лодочных соревнований. Помню, поставили ей как-то единицу за домашнюю работу, а она только хмыкнула и сказала равнодушно:
— Подумаешь! Да я сама знала, что не получу больше.
— И тебе не обидно?
— Мне? При чём тут я? Пусть переживают единицу папа и мама. Они вчера пригласили столько гостей и так долго справляли мой день рождения, что мне просто было негде и некогда готовить уроки.
Наши девочки с шестого класса, а некоторые с пятого и даже с четвёртого класса, уделяют много внимания своей одежде, вплетают в косы умопомрачительные банты, устраивают немыслимые причёски, прыскаются духами, стараются быть не просто чистыми, а блестящими, сверкающими, сияющими. А вот Инночка глубоко равнодушна к этому.
Я сказала ей однажды:
— Ты же девочка, а ходишь, как мальчишка. Платье у тебя помятое, ботинки нечищеные, бант торчит в косе, будто это носовой платок, а не бант.
— Подумаешь! — передёрнула плечами Инночка. — Что ж я, по-твоему, экспонат для выставки? У меня всё чистое! И ботинки чистые, только не блестят. Ну, и пусть. Я же не кастрюля, чтобы блестеть.
Как-то она измазюкала своё зимнее пальто не то в меле, не то в извёстке.
Я сказала:
— Зайдём ко мне почиститься. Неудобно же тебе идти домой в таком виде.
Инночка фыркнула носом:
— Вот новости! Подниматься к тебе на десятый этаж? Зачем? Прыгну с крыши в снег — и порядок! Подержи портфель.
Она подбежала к гаражу школы, залезла на крышу и сиганула оттуда в снежный сугроб.
— Всего и делов-то! — отряхнулась она. — Снег лучше всего чистит! Пошли!
Инночка ни с кем не дружит в классе, но ни с кем ещё никогда не ссорилась, ни с кем не поругалась за шесть лет. А такое не часто встретишь в школе. Все ребята и дружат и ссорятся, а нередко не разговаривают друг с другом месяцами.
Учится она не хуже Тани Жигаловой. Но рассеянная до смешного; И с ней всегда приключаются какие-то истории. То она решит не ту задачку, то вообще позабудет выполнить домашнее задание, а то потеряет тетрадь, учебник или дневник.
— Ну, и потеряла, — зевает она. — Ну, и пускай. Искать не буду. Ничего хорошего в моём дневнике не было. А теперь в новом дневнике будет всё по-новому. Может быть, в миллион раз лучше, чем было.
Ребята спросили её однажды, кем она хочет быть, куда думает поступить после школы. Что собирается делать?
— Лаять! — не задумываясь, ответила она.
Мы засмеялись, но Инночка сказала с самым серьёзным видом:
— Ничего смешного! Лучше меня и сейчас никто в Ленинграде не лает. Свой талант я не собираюсь зарывать в землю.
Мальчишки засвистели, стали её одёргивать (у нас всегда дёргают тех, кто заврался).
— Нечего меня дёргать! — сказала Инночка. — Уж я- то знаю, как нуждается в таких специалистах радио. Называются они имитаторы. По телевидению ни одна детская передача не обходится без собачьего лая. Но что это за лай? Разве так по-настоящему лают? Жалкая брехня у них, а не лай собачий. За собак краснею, когда слышу, как лают по радио и по телевидению.
А на другой день сама же смеялась над своей выдумкой.
Когда мы подошли к фонтану, Инночка, взглянув на нас, радостно закричала:
— Девочки! Несчастье! Стихийное бедствие!
Ну, не странная разве? Кричит о несчастье, а сама сияет, будто пятёрку по арифметике получила.
— Какое несчастье? — кинулись мы к ней. — Что случилось?