Карабутча прислушался — мать была в кухне. Тогда он вошел в комнату и принялся искать, чем бы повязать голову. На стене висело небольшое зеркало. Мальчик закрыл лоб ладонями и посмотрел в зеркало. Оттуда на него глянули испуганные, напряженные до неузнаваемости, воспаленные глаза и побледневшее веснушчатое лицо. Он медленно снял руки со лба и остолбенел…
На лбу не было ничего, никаких груш, одни густые веснушки, как и на всем лице.
Мальчик не верил своим глазам. Он присматривался, тер лоб, морщил его — груш не было. Выходит, он спасен! Величайшая радость — такая, какой он еще никогда не испытывал, — наполнила все его маленькое существо, страшный груз свалился с плеч, и стало легко-легко. Карабутча глубоко вздохнул и с минуту стоял, счастливо улыбаясь, потом вдруг почувствовал страшную усталость и лег на кровать.
Вошла мать и спросила, не болен ли он.
— Нет.
Мать взяла что-то в шкафу и повернулась к двери, собираясь вернуться на кухню.
— Мама, — спросил Ивась, — если съесть что-нибудь до того, как выпустят из церкви, еда обязательно выступит на лбу?
— Обязательно, — уверенно ответила мать и вышла.
Ивась еще раз подошел к зеркалу и, убедившись, что груш на лбу нет, задумался.
Значит, взрослые не говорят всей правды? Он и раньше чувствовал это, но теперь у него была твердая уверенность, что взрослые, зная все, — а иначе быть не могло, ведь они никогда не отвечали на его вопросы «не знаю», — не открывают ему всей истины.
Этот случай не поколебал его веру и не вызвал ни малейшего сомнения в существовании боженьки. Он уже знал в школе, что мир сотворен богом. Не будь его — откуда бы миру взяться? Да и ни от кого он не слышал, что бога нет. Но некоторые рассказы взрослых он и прежде ставил под сомнение. Куда, например, деваются люди после смерти? Он видел, что их закапывают в землю, и знал, что они там гниют. А мама говорит, да и в школе он слышал, что после смерти люди отправляются либо в рай, либо в ад. Как же так? Правда, взрослые уверяют, что в рай и в ад идут только души. Но он сам видел на картине Страшного суда, что не одни души — и тела встают из могил. И потом — разве душу не закапывают в землю вместе с телом?
Нет, пока сам не станешь взрослым, никто не скажет тебе чистую правду.
Ивасю захотелось поскорее вырасти, чтобы узнать обо всем.
4
На факты политической жизни Ивась стал реагировать с восьми лет.
Наибольшее впечатление произвела на него смерть Столыпина.
Однажды отец пришел от знакомых и сказал матери:
— Слыхала? Столыпина убили. Председателем совета министров царь назначил Коковцева.
— А как убьют Коковцева, тогда я стану министром, — сказал Ивась, честолюбивые мечты которого питало сравнительно высокое положение учительской семьи в селе и уважение мужиков к Юхиму Мусиевичу.
Отец неожиданно рассердился. Он больно дернул кандидата в премьеры за вихор и строго проговорил:
— Гляди не ляпни эдакое при отце Антонии.
Ивася в слезах (Юхим Мусиевич был опытный педагог и знал, как надо выдрать за волосы, чтобы добиться максимального эффекта) выгнали из спальни, а родители продолжали говорить уже шепотом.
Потом мать объяснила Ивасю, что, услышав его слова, отец Антоний мог бы написать донос: учитель, мол, считает естественным, что убивают царских министров.
— А кому отец Антоний доносит? — поинтересовался Ивась.
— Вырастешь — узнаешь… Не надо про это болтать… Не надо про политику…
— А что такое политика? — не утерпел Ивась.
— Узнаешь, как вырастешь… Отец тебя выдрал — вот она и политика, — грустно улыбнулась мать.
Сообразив, чем пахнет политика, Карабутча притих, решив, что и в самом деле лучше погодить, пока станешь взрослым и сам узнаешь, что к чему.
Другое политическое событие, о котором стало известно Ивасю, произошло летом.
Дед Мусий, как уже сказано, целыми днями просиживал в лавке потребительского общества. Если там даже совсем не было покупателей, то оставался приказчик, с которым можно точить лясы, попыхивая самокруткой. Сидя на пороге лавки, видишь всю площадь с церковью в центре, видишь, кто куда пошел, кто куда поехал, можно окликнуть каждого прохожего, идущего в волость, расспросить, что ему там надо. Словом, сидеть у лавки куда интересней, чем возле хаты на завалинке.
В тот несчастливый день было много покупателей, и интересные беседы не утихали до самого обеда. Только в полдень дед Мусий вышел, чтобы справить малую нужду. На площади людей не было, и дед пристроился тут же, возле лавки. Вдруг послышался колокольчик и лошадиный топот. Старик обернулся и увидел, что на площадь вылетел фаэтон, запряженный тройкою. В фаэтоне сидел барин в черкеске, с красным башлыком на плечах и кинжалом за поясом. За ним верхом ехал стражник. Дед Мусий с первого взгляда узнал в барине земского начальника.