— Учитель.
— А мой — земский врач.
Аверков был на два года старше Ивася и обладал твердым характером, и Карабутча сразу отнесся к нему как к старшему.
— Сколько детей из вашего села учится в гимназии?
— Я один.
— И из нашего — я один. А остальные дети? Что они — не хотят или такие глупые, что не могут учиться?
Его слова отвечали направлению мыслей Ивася, и тот утвердительно кивнул.
— Вот в чем дело, а не в царстве небесном.
— А если попадешь в ад?
Аверков засмеялся:
— Ты веришь?
Вера была уже разъедена сомнениями, и Карабутча ждал, что новый приятель скажет еще.
— Если бы ад существовал, о нем говорилось бы в научной литературе.
Это был серьезный довод, и Карабутча почувствовал облегчение: а что, если и в самом деле обещание божьей кары за грехи останется только обещанием…
Прозвонил звонок, гимназисты побежали в класс. В следующие дни мальчики не принимали участия в играх, а, взявшись за руки, ходили по гимназическому двору, и Карабутча услышал от Аверкова много такого, о чем запрещалось знать и говорить.
10
На рождественских праздниках Юхим Мусиевич давал в селе концерты Мамаевского церковного хора. Составив программу из украинских народных песен и песен на слова Тараса Шевченко, он, зная, что такую программу не разрешат, включил в нее и церковные хоры. Программу послали екатеринославскому губернатору, а через две недели Мамаевку посетил становой пристав — полицейское начальство над несколькими волостями.
Поскольку Юхим Мусиевич не был теперь просто регентом церковного хора и учителем церковноприходской школы, а служил в уездной кооперации, становой пытался быть вежливым.
— Как вы могли включить в программу концерта «Завет» Шевченко?
— Я считал, что это народная песня, — прикинулся дурачком Юхим Мусиевич. — Народ поет…
— Кто поет? — вдруг оживился становой. — Где вы слышали? Кто именно пел?
Юхим Мусиевич понял, что сделал ошибку, но быстро вывернулся:
— Давно слышал… Еще в детстве…
Становой уже позабыл, что надо быть вежливым.
— А ты знаешь слова «Завета»?
— Знаю.
— А эти слова знаешь: «Погребайте и вставайте, оковы порвите, злою вражескою кровью волю окропите»?
— Я понимаю эти слова как призыв к борьбе с темнотой, призыв разбить оковы темноты. Я понимаю оковы не в прямом смысле, а в переносном, — глядя прямо в глаза становому, твердо сказал учитель.
— А вот как посадят тебя в тюрьму не в переносном, а в прямом смысле, тогда и поймешь, что это за слова.
— Но позвольте! — возмутился Юхим Мусиевич. — Я же не пел «Завет»! Я же только просил разрешения. Нельзя так нельзя.
Становой сердито помолчал, потом подал Юхиму Мусиевичу программу с резолюцией начальства. Кроме «Завета» вычеркнули еще несколько украинских песен и добавили «Боже, царя храни», «Коль славен наш господь в Сионе», «Славься, славься, наш русский царь, господом данный нам царь-государь».
— Желаю успеха! — вспомнив, что надо быть вежливым, хмуро проговорил становой.
— Благодарю вас, — изо всех сил стараясь не улыбнуться, ответил учитель.
Концерты пользовались колоссальным успехом и длились две недели, потому что помещение, где они проходили, не могло вместить больше сотни-двух желающих послушать пение. Очевидно, в связи с этим успехом к Юхиму Мусиевичу, когда у него собралось десятка два гостей — учителя, попы, фельдшер, начальник почты, — неожиданно явился урядник и, переписав всех присутствующих, уехал.
Перепуганные гости тут же разошлись, а Карабутча расширил свой политический кругозор. Он узнал, что язык, на котором разговаривают дома, не малороссийский, а украинский, что этот язык запрещен в школе, что запрещено печатать книги и газеты на украинском языке и что тех, кто служит в полиции, нельзя пускать в порядочное общество.
Положение ученика привилегированного учебного заведения не улучшило Ивасю условий дома. По окончании первого класса его тотчас же запрягли в обычную работу. Лиза немного подросла, но на свет появилось новое Карабутеня. Так же надоедало погонять лошадей на пахоте, возить снопы с поля домой, отгребать от веялки, так же не хотелось вставать вместе с солнцем и босиком гнать по холодной росе корову на пастбище. Правда, были и кое-какие улучшения. Одиннадцатилетний Ивась уже не боялся пастухов, а похабные истории не только охотно слушал, но и сам мог рассказывать…
Это лето внесло еще кое-что в формирование его взглядов. Однажды, укачав маленького Андрийка, Ивась взял с этажерки том Льва Толстого и тут же, возле колыбельки, усевшись прямо на полу, стал читать «Детство». Когда Андрийко, проспав часа три, подал голос, Ивась оторвался от книги и заметил, что его собственная рубашка мокра от слез. Мальчик вздохнул полной грудью и улыбнулся самому себе, — это ведь он плакал, переживая с Николенькой все его неприятности…