— Это пиздец, аколиты, — констатировал я. — До конца ремонта на Милосердии останется не больше тысячи человек. Это люди Империума! ЭТО МОИ ЛЮДИ!!! — прорычал я, еле успев погасить волну по свету и ветру. — Итак. Есть два варианта. Мне ни варпа не нравится ни один из них. Но делать надо. Первый: мы с Кристиной выдёргиваем Милосердие в глубокий имматериум. Вероятность выживания корабля и нас при этом — пятьдесят на пятьдесят. Что на пятьдесят процентов больше, чем у людей на Милосердии, — криво усмехнулся я. — И второй. Я и Кристина пойдём за лекарством.
— А оно есть? Ведь это не чума…
— Есть. И я знаю, где оно. Правда, — задумался я, прикидывая свои шансы против чумного деда.
И ни варпа я их не видел. Вот совсем. Он меня в гнили утопит, небрежно и ненавязчиво.
— Его нет в садах, Терентий, — вдруг сказала Кристина.
— Точно? — с некоторой надеждой уточнил я.
— Точно. Тень в варпе, Терентий. Её нет, — ответила тереньтетка.
— Тогда мы точно идём за лекарством. Шансы выше, — отметил я, взглядом указав Лапке, что наш разговор про гостью дедушки — тайна для всех.
Кошка понятливо кивнула, хотя, волновалась, конечно. Но, в этом случае её «Терентий большой, ему видней» — работало как хорошее успокоительное. Ну а мы с Кристиной вошли в глубокое сопряжение.
— Ты спокойно приняла это решение, — задумчиво констатировал я.
— Мне очень страшно, Терентий. За вас больше всего. Но… — ощутимо замялась она.
— Но?
— Пророчество Бога, Терентий. Они всегда сбываются, даже для других Богов. Вот исполнение их может пойти не так, как рассчитывали. Но сам факт, отражённый в пророчестве…
— Исполнится. А детали и последствия зависят уже от нас, — хмыкнул я. — Кстати, я уверен что божок, напророчивший эту херь, помогает этой же хери воплотится. Интересно, чумной дед буянит где-то на Корабле-Мире или у экзодитов?
— Вы думаете…
— Иногда, Кристина. А вообще — всё ОЧЕНЬ похоже на это. И Иша ещё эта… Ладно, посмотрим на эту плодорожку. Может, убью нахрен. Точнее…
— А… Терентий, это же путь к величайшей власти! — аж шибануло восторгом от почуявшей мои рассуждения Кристины.
— Это путь к величайшему рабству, Кристина. И потеря своей личности в угоду фантазий орды верующих баранов.
— А если всего кусочек? Она богиня плодородия…
— Кристи-и-и-ина, — пропел я.
— Хватает мне всего, Терентий! Но хочется-то больше!
— Всегда и везде.
— Совсем всегда — это слишком, наверное, — неожиданно порадовала меня тереньтетка. — Но полдня — точно. А то глупостями всякими занимаетесь, — надулась она.
— Буду заниматься умностями. И… посмотрим. Полдня — точно нет. Но… посмотрим, когда выберемся.
— Правда?!
— Вру нагло.
— Ммммм… — выдала Кристина неоформленный мыслеобраз, ощущаемый как недоумённое мычание.
— Говорю же: посмотрю, — усмехнулся я. — Так, давай думать, как нам к этой Ише попасть.
— А, это просто. Вот дворец Владыки Разложения. Эманаций богини я не чувствую, а они должны быть. Или эта Иша мертва, но…
— Даже Шут не пошёл бы на ТАКУЮ шутку, — понимающе отметил я.
— Да, Терентий. И, раз она там и жива — то может быть только во дворце. А телепортацию можно сделать через глубокие слои эмпиреев. Вы же погасите возмущения на выходе?
— Естественно, — задумчиво отметил я.
И, после часа подготовки (за время которой было ещё семь десятков смертей, чтоб его!), без которой мы с Кристиной просто не могли покинуть Милосердие, не рискуя вернуться в могильник, мы скакнули через глубокий варп.
В столь сильном сопряжении я ощущал Кристину и видимое и чувствуемое ей, ну и было это небезынтересно. Немало моментов для обдумывания, как о свойствах имматериума, так и о свойствох моего демона появились на будущее.
И в итоге… это было странно. Мы с Кристиной оказались в небольшой-бесконечной комнате. В разрушенном, из гнилых досок и ржавой арматуры, доме. По крайней мере, выглядело увиденное именно так. В центре комнаты стоял большой-бесконечный ржавый и дырявый котёл, эманирующий столь концентрированной скверной болезни и раздражения, что я даже несколько обеспокоился за нас.
Впрочем, взяв себя в руки, взглянув в свет и ветер, я успокоился и успокоил Кристину. Вокруг нас был имматериум, не в глубоком, а «человеческом» смысле слова. Котла не было. Ложки — тоже. Как и комнаты. Это были скорее образы, архетипы, обрётшие в измерении воображения видимость реальности.
И эманаци жизнелюбия, всевозрадоснейшей похоти (правда, стоит отметить, не как у четвёртого — бездумной и разрушительной, а направленной на конкретный, плодорожный результат), область, где разложение инвертировалось в возрождение — были.