Ну, а я решила обратиться к местной власти и уже одна направилась к начальнику Управления ЖКХ, Чомаеву Борису Хароновичу. Раньше я его не видела, но слышала много хорошего. Сам он осетин, участник ВОВ, имел боевые награды. Раньше возглавлял строительное управление (или организацию), и многие здания в Надеждинске и не только, были им построены. В частности, целая улица приличных одноэтажных коттеджей на два хозяина с центральным отоплением и водоснабжением – это одна сторона, а противоположная – ещё и с канализацией. Дом самого Чомаева стоял на первой, т. е. для себя он нормальный санузел сделать постеснялся.
Встретил меня Борис Харонович очень доброжелательно и пообещал помочь по мере сил. И действительно, на следующий день в отделении появились рабочие со строительными материалами, быстро перегородили наши громадные помещения на отдельные уютные палаты, покрасили стены и здание снаружи. Бесплатно. С Борисом Хароновичем мы подружились. Он всегда был готов помочь, и помогал и дальше, пока его не отправили на пенсию. Почётный гражданин района, уважаемый человек, в старости он остался одиноким: сын в городе и нечастый гость, бывшая жена и дочь хоть и живут в доме напротив, но сердечного общения нет. Вот он и прилепился к нашей семье, приходили и мы к нему в его неуютное холостяцкое жилье, которое он делил с любимой собакой типа пуделя и кошками, но чаще он бывал у нас в гостях, приглашали иногда просто на домашний обед. Несмотря на более чем достойно прожитую жизнь, уходил он из неё страшно. Лет несколько Борис Харонович лечился от рака предстательной железы, аккуратно принимал лекарства, назначенные онкологом, но процесс потихоньку шёл. Когда появились сильные боли в спине и в одной ноге, и были сделаны рентгеновские снимки, стало ясно, что это метастазы. А однажды дома он, потянувшись к телефону, упал. Случился внутрисуставной перелом бедра, очевидно, «патологический». Будучи не в силах подняться или позвонить (мобильники еще не вошли в нашу жизнь), он до утра пролежал на полу, а утром его обнаружила пришедшая навестить жена. Дальше – наше хирургическое отделение, попытки как-то зафиксировать сместившиеся концы и – постоянная боль. Тут же возникла и другая проблема: в связи с наркотиками появились острые задержки мочи и болезненность при катетеризации мочевого пузыря. Он продолжал мучиться и, мужественный человек, порой еле сдерживал стоны. А когда он вылежал положенное по стандарту время, хирурги фактически оставив его в отделении, официально выписали, а значит, не могли больше списывать на него наркотики. Узнав об этом, я побежала в аптеку, купила всё, что смогли мне продать из обезболивающих, но эффект от ненаркотических средств был недостаточный. Что-то анестезиологи всё же сумели ввести, он уснул, а на следующее утро сообщили о его смерти. Ох, эта наша жестокая, бесчеловечная медицина! Не облегчить страдания обречённому человеку из-за бумажных формальностей, да ещё такому замечательному человеку, столько сделавшему для других, – это не укладывалось в голове. Хоронили почти всем селом, многие плакали. Вечная ему память!
Я продолжала осваивать новую территорию. После некоторой перекройки палат, содержащих теперь по 4–5 коек, работать стало удобнее. Вполне прилично смотрелась и маленькая ординаторская, вмещающая 2 стола, диван и настенную полку и сообщающаяся с помещением, которое я превратила в свой кабинет. На первом этаже находились столовая для больных, один общий туалет, кладовая и оставшийся после прежних хозяев физиотерапевтический кабинет с аппаратурой для УФО, УВЧ и электрофореза. Так называемый «приёмный покой» – ближайшее ко входу в здание помещение, предназначалось для первичного осмотра вновь поступающих больных, которые часто имели антисанитарный вид и запах, отчего раздевать их в тесной ординаторской было невозможно. Здесь же на двух кушетках мы могли временно разместить больных, если не было мест в палатах: они не входили в общее число коек.