Даже если то, что следом заберется в нее, будет гадостью: воспалением легких или азиатским гриппом. Даже если ей не удастся выкарабкаться на этот раз, это будет неважно. Все уже улажено или будет улажено к тому времени.
Сон наваливался как что-то тяжкое и всепоглощающее, похожее на утешительные уста смерти, какими они ей представлялись: обещающие ей встречу с ее Мартином и долгий, давно заслуженный отдых.
Глава восьмая. Арлин
Она заглянула к Тревору пожелать спокойной ночи сразу же, как м-р Сент-Клер уехал. А тот уехал как раз вовремя, как по часам. Что вообще в этом человеке было такого, что всякий раз заставляло ее чувствовать, будто она на пароход опаздывает или что-то в этом роде, и почему ей никак не отделаться от мысли, будто он делает это нарочно?
Тревор, лежа в постели, делал домашнее задание.
— Должна на работу идти, милый. У тебя в телефоне номер цел?
— А то, мам.
— А телефон Лоретты?
— Наизусть помню. Знаешь, я не боюсь. Никогда не боюсь.
— Знаю, милый. Зато я боюсь.
— Мам, я большой мальчик.
— А то, милый. Ты у нас большой.
Она присела на край кровати, убрала пальцами кудрявые прядки со лба сына. Знала, что ему, наверное, не нравится то, что отдавало телячьими нежностями, какими одаривают детишек куда младше него, но сын недовольства не выказал.
Он до того походил на отца, что аж жутко делалось, даже взглядом своим потупленным, а ведь подними он его в тот момент да загляни ей в глаза, может, и пришлось бы ей отводить свой взгляд в сторону. Впрочем, он этого не сделал.
— Милый?
— Чего, мам?
— А ты не пытался…
— Что?
— Нет. Ничего. Должна идти.
— Нет, правда. Что?
— Не пытался ты… вроде как… свести меня с мистером Сент-Клером. Нет? Я просто уверена, что не пытался.
Эти (как у Рики!) глаза взметнулись и уставились прямо в ее, а ей как-то удалось не отвести взгляд.
— А что? Тебе он не нравится?
Ее будто кулаком в живот ударили, никак не меньше, когда она поняла: он пытался. Пусть и не было особой уверенности, отчего это кажется таким важным. И тут, глянув на домашнее задание Тревора, она увидела лист бумаги, на котором была изображена его задумка. Круги, как те, что чертил по грязи Джерри, тогда, между двумя кометами, когда мгновенная вспышка высветила им веру в жизнь, которую в самом деле можно изменить.
А то, может, и две жизни.
Круги на бумаги были пустыми, все, за исключением трех верхних. Первой волны. В один было вписано имя Джерри, а потом вычеркнуто, отчего Арлин вдруг сделалось бесконечно грустно, словно бы единый росчерк разом лишил Джерри его шанса. Во втором круге стояло: «М-р Сент-Клер», — и тоже было вычеркнуто, что тоже вызвало в ней какое-то чувство, хотя она ни назвать его не могла, ни отделаться от него. В третий круг было вписано: «Миссис Гринберг», — что, слава Богу, вовсе ни о чем ей не говорило. По крайней мере, эту самую миссис Гринберг не выносят вон с цветами, — во всяком случае, насколько Арлин было известно.
Поначалу ее собственные слова прозвучали не совсем правильно:
— Ну, вообще-то, Тревор, нет. Не думаю, что он мне по-настоящему нравится. Он на меня как-то нервно действует. А что? Он тебе нравится?
— Ага. Еще как.
— Почему?
— Не знаю. Думаю, потому, что ему можно всякое сказать. А он потом тебе всякое в ответ скажет. Просто и честно — разом. О чем ни подумаешь, можешь просто сказать. Это ведь здорово, правда?
— Ну-у, думается, так, только… милый, просто не могу понять, зачем тебе это понадобилось.
— По-моему, он одинок, мам. И, я знаю, ты тоже. И ты всегда говорила, что нельзя судить о людях по тому, как они выглядят.
— Да. Это верно. Нельзя. — Арлин так много узнавала из этих коротеньких разговоров с сыном. Он всякий раз клялся, что от нее чему-то научился, что только повторяет за ней, но как-то так получалось, что мудрость собственных советов, вышедших из его уст, заставляла ее каждый раз голову ломать, достаточно ли она мудра, чтобы следовать им. — И дело, милый, вовсе не в том, никак не в том, кто как выглядит, просто… ну, ты же не хуже других знаешь, что твой папка скоро вернется.
Поначалу Тревор не ответил, лишь взглянул на нее с таким выражением, что у нее будто под ребрами все сосульками поросло и дышать стало трудно. Если б ее принудили описать этот взгляд словами, то ее так и подмывало назвать его взглядом жалости, только наверняка сыну не хотелось быть таким жестоким.
— Мам. — Арлин не желала слушать того, что он скажет дальше, но язык не повиновался ее попыткам предотвратить неизбежное. — Мам. Уже больше года прошло.