Тревор умолк, переводя дыхание.
Для Рубена настала трудная минута. Трудная минута наступала всякий раз, когда от него требовались сочувствие и поддержка, требовалось выразить участие либо понимание. Не потому, что в нем не было ни того, ни другого. Загвоздка состояла в том, как передать бывшее у него внутри в душу кому-то другому.
– Сочувствую, Тревор. Представляю, как это было тяжело для тебя.
– Задание уже почти сдавать пора. Джерри в тюрьму посадили. Он даже не вышел к нам, когда мы его навестить приехали. И мама все еще думает, что папка вернется. Вся затея рухнула, мистер Сент-Клер.
– Что-то я не очень понял про имевшее отношение к твоей маме. – Наполовину-то он понял, но надеялся, что Тревор объяснит полнее.
– А-а. Ну-у. Это не важно. Но что мне делать?
Рубен покачал головой. Больно видеть, как из кого-то вышибается идеализм. Едва ли не так же больно, как когда теряешь собственный.
– По-моему, тебе надо будет просто сообщить, на что ты направил усилия. Я оцениваю именно усилия, а не результаты.
– Я хотел, чтобы были результаты.
– Мне это известно, Тревор.
Учитель не сводил глаз с пальцев мальчика, теребивших край обшлага на шортах.
– Мне не нужна была просто хорошая отметка. Я на самом деле хотел, чтобы мир стал лучше.
– Я понимаю. Это трудное задание. Боюсь, как раз это и составляет часть заключенного в нем урока. Все мы желаем изменить мир, и когда-нибудь нам надо уяснить, что сделать это труднее, чем мы думаем.
– Мне, по правде, очень жалко миссис Гринберг. Она была очень славная леди. Думаю, на самом деле не такая уж и старая. То есть вроде бы старая. Но не такая старая. Мы с ней много разговаривали.
Рубен, подняв взгляд, увидел, как у обочины остановился старый зеленый «Додж-Дарт» и из него вышла Арлин Маккинни. Увидев ее неожиданно, он почувствовал, как кольнуло болью и в без того болевшем месте. За немало лет именно она ближе всего подвела его к мысли о свидании с женщиной, она же свела на нет попытку любовного романа, хотя он и не намеревался стать его героем – да и она тоже. Настоящего свидания не получилось, зато теперь неловкость была весьма подлинной.
Он следил, как она прошла по дорожке, как взошла на крыльцо. Нужна решительность, чтобы скрыть человеческие слабости. Полная внешняя уверенность. И тут, в самый первый раз, он ошарашенно понял, до чего же они на самом деле похожи.
«Я знаю, что не нравлюсь вам, – скажет она. – Знаю, что смотрите на меня свысока». Так оно и было. Он защищался, поскольку считал, что она видит в нем урода. Она защищалась, поскольку считала, что он видит в ней дурочку.
Потрясение было настолько велико, что ему захотелось разделить его с ней. В ту долю секунды он почувствовал, что смог бы донести осознанное, если бы они были одни.
И не вспомнить, когда он в последний раз видел самого себя в ком-то другом. Оно изменило его, это простое наблюдение, словно бы столкнув с края высокого здания, заставив задуматься, а не слишком ли поздно возвращать себе старое одиночество.
– Вот что, Тревор, – произнесла она, – не сомневаюсь, что мистер Сент-Клер нашел бы кое-что получше, чем выслушивать про твои беды, в такое чудесное субботнее утро. Поговорить ты можешь и со мной.
– Тебя дома не было. – Тревор потупил взгляд, разглядывая свои поношенные кроссовки.
– Я не против, мисс Маккинни. В самом деле. Просто хотел, чтобы вы знали, где он.
– Что ж, спасибо вам за это, но нам пора.
Она махнула сыну рукой, и тот послушно пошел за нею с крыльца.
– Арлин. – Рубен даже не представлял, что окликнет ее, и вовсе не собирался обращаться к ней по имени. Должно быть, ее это тоже удивило. Арлин круто развернулась и посмотрела на него долгим-долгим взглядом. По-настоящему вгляделась в него, как будто увидела что-то, чего не замечала прежде. А тут узрела. И ему стало не по себе от этого ощущения, что его видят насквозь.
– Тревор, подожди в машине, – тихо сказала Арлин и вновь поднялась к Рубену на крыльцо.