– Элинор. В то время она была моей невестой.
– Но ты никогда не был женат?
– Точно. Я никогда не был женат.
– Ну. Я тоже никогда не была замужем. – Рано или поздно ей пришлось бы сказать ему, и слова будто бы сами собой выскочили.
Элинор, по-видимому, была по цвету кожи тона на два темнее Рубена: гладкая, блестящая черная кожа, – а ее волосы, целиком откинутые назад, выглядели шикарно, как у персоны, у кого элегантности было через край. Как у персоны, какой Арлин никогда не была и какой никогда не могла бы стать. Как у той, с кем на самом деле следовало бы быть Рубену. Арлин, похоже, была не в силах разобраться, от какого лица ей делалось горше.
– Поверить не могу, до чего ж ты был красив. О, боже! Прости, Рубен, я иногда жуткие глупости говорю.
Она глянула на Тревора, поглощенного расстановкой книг, чтобы понять, улавливает ли сын что-то из этого очень личного разговора. Не улавливал. Полностью затерялся в своем маленьком мирке.
– Разве не было бы славно, если бы я и сейчас так выглядел?
– Нет.
Она и не подозревала, что выскажет это. Просто как-то само собой сказалось. И, что интересно, он не попросил ее объяснить. Просто сунул голову в кладовку и продолжал заниматься распаковкой.
Ведь, понимаете, такой мужчина, как тот, на фото, он на меня бы – ноль внимания, фунт презрения. Для начала, скажем, он никогда не появился бы в таком занюханном городке, как наш, а если и появился бы, то был бы с образованной красавицей. Да я просто знаю, что он обращался бы со мной высокомерно.
Честно скажу, трудно было оторваться от того фото. Трудно объяснить, почему. Такое ощущение, будто задело меня за живое и не отпускает. Просто это, я хочу сказать, высветило все в совершенно ином свете.
А после, когда я с одним справилась, в руках другое оказалось: фото родителей Рубена. Они тоже были по-настоящему симпатичными. И в них, похоже, было то же самое, чем обладала Элинор, я даже и высказать-то точно не смогу, что оно такое, хватит того, что я знаю точно: у Рубена есть, а у меня нет. Ему этого нипочем не потерять, а мне такому ни за что не научиться. Есть кое-что такое, что начинается по-особому и никогда не меняется.
Я спросила Рубена, живы ли еще его родители. Он ответил, что живы, живут в Чикаго. О, слава богу, подумала я. Теперь-то мне, видно, не придется встретиться, а если я их никогда не увижу, то никогда и не прочту на их лицах, что слеплена не из того же теста, что Элинор, и никогда не буду такой.
А потом, как ни старалась превозмочь себя, но, отложив фото родителей Рубена, я опять взяла в руки то, первое. Разглядывая его, вспомнила свою маму и то, как она покупала вещи. Денег у нас было немного, знаете ли, когда я подрастала. Вот она и покупала уже бывшее в ходу, или ношеное, или с изъяном, предпочитая вместо целой и неиспорченной одежде изначально более низкого качества.
– Но мамочка, – жаловалась я, – на нем же пятно.
А она отвечала:
– И хорошо, что пятно, малышка, иначе мы никогда не смогли бы себе позволить такого.
Потом я опять взглянула на Рубена, он по-прежнему стоял в кладовке, и я еще раз поймала его за тем, как он подсматривал за мной.
Сильный дождь принялся барабанить по крыше.
Арлин уложила сына в постель в десять часов: была суббота, и на следующий день занятий в школе не было. Сын спросил, можно ли им завести кошку, и она отмалчивалась, не зная, что ответить. Через несколько минут после начала одиннадцатичасовых новостей раздался стук в дверь.
Дождь уже лил по-настоящему. Она даже не представляла, насколько сильно, пока не открыла дверь. У него за спиной лило как из ведра, сам он стоял на крыльце полностью промокший: волосы, одежда мокрей мокрого, с подбородка капала вода.
– Ты ж насквозь промок. Давай, заходи. – Он вошел, и она закрыла дверь. – Я полотенце возьму.
Она прошла через спальню в ванную за большим теплым полотенцем. Когда вышла, держа его в руках, он, успев пройти за ней в комнату, стоял возле кровати, вода стекала на ковер. Она усадила его и стала вытирать коротко стриженные волосы.
– Не пойми неправильно, но что ты тут делаешь?
– Мне стало одиноко. Забавнейшая штука! Что-то, навеянное целым днем в доме, где ты и Тревор были со мной. После того как вы уехали, дом показался таким пустым. Арлин, я больше не хочу быть один.
Выговорив последнее предложение, Рубен потянулся к Арлин, обхватил правой рукой ее спину и притянул к себе. Она опустила одно колено на кровать рядом с ним и держала его затылок, чувствуя, как от влажной одежды промокает халат. Не было с его стороны никаких прикосновений, похожих на ласки, он просто прижимал ее к себе, но это ощущалось как ласка, да еще какая… то, как его лоб вжался ей между ключиц, как его лицо оказалось меж ее грудей, как тепло было от его дыхания.