– Ты чего ж зонтик-то с собой не взял, глупенький? – Она знала, что у него есть зонт. Сама его распаковывала.
– Не смог отыскать.
– Я положила его в передней кладовке.
– А-а. Об этом я не подумал. – От нежного поцелуя в открытый вырез халата, туда, в середину груди, стало трудно глотать.
– Разве не все держат зонтики в кладовке?
– Не все. Я не держу.
– Где ж ты его держишь?
– В стойке для зонтиков.
– Что за стойка для зонтиков?
– Такая высокая плетеная штуковина.
– А-а, так вот что это такое? Я решила, что это что-то вроде большой рассохшейся сажалки для цветов. Я ее на заднем крыльце поставила.
Она почувствовала, как он подается назад, по-прежнему крепко прижимая ее к себе, и, если б он так и продолжил свой путь до самой постели, она оказалась бы на нем сверху, с чем ей было не так-то просто управиться так скоропалительно. Вот она и противилась, вовсе того не желая.
– Ты, вроде, в стеснении, – заметил он.
– Разве?
– В прошлый раз ты была такой раскованной.
– Ну да, как же. Кому-то ж надо было.
Он немного откинул назад голову, и она промокнула ему лицо полотенцем. Даром что оно почти досуха вытерлось о ее халат. Может, ей повезет, и объяснять не придется. Может, он просто поймет как-то.
Если бы он спросил, она, может, честно ответила бы. Мол, как трудно, будучи трезвой как стеклышко, пытаться сгладить все те шероховатости, которые неизбежно появляются, когда двое так плохо знакомы друг с другом. И все же главное было не в этом. Главное, насколько она сумела бы растолковать, многое, если не все, вышло не так, как представлялось в начале. Он был не из тех мужчин, которые на пересменок.
И потом, вслушиваясь в дождь, вновь притянув его голову к себе как можно ближе, лоб ко лбу, смогла, благодаря присутствию Рубена, понять то, что знала с самого начала. Что она знала с самого начала и таила это где-то глубоко-глубоко, где почитала за лучшее не позволять себе расходиться. В одиночку, во всяком случае.
Что Рики не вернется никогда.
А если и вернется когда (чего он не сделает), какая ж из нее женщина, коли она ему дверь откроет?
Она подалась вперед вместе с ним, и Рубен оказался спиной на постели и с Арлин сверху – и молодой красавец с фото вновь вернулся, заполонив весь ее разум. Никогда не понять ей, какие силы перенесли его оттуда сюда.
А она вновь вернулась на то самое место, то, какое ей было не по душе. То самое, где она знала: по всей справедливости, оно из такого, чего она никогда не смогла бы себе позволить.
Глава 15
Рубен
Он проснулся, превосходно понимая, где он, и помня все. И все же ночь воспринималась отдаленной, словно что-то, сделанное, когда был пьян. Нечто, что трезвым утром трудно вообразить. Он открыл глаз.
Арлин лежала справа от него, как и полагалось. Сна ни в одном глазу, оперлась на локоть и рассматривала его. Захотелось протянуть руку, посмотреть, возьмет ли она ее, но – не сделал.
– Привет, – тихо произнес он.
– Привет.
– Тебе хорошо?
– А то! С чего бы мне, да не хорошо? – Какое-то время они лежали рядом, молча, никак не касаясь друг друга. – Ты всю ночь спал с повязкой на лице. Тебе разве не неудобно?
– Признаться, да. Неудобно.
– Когда-нибудь тебе ее придется снять, когда рядом со мной будешь.
– Когда-нибудь.
– На самом деле жуть?
Этого он объяснить не мог. Того, что это не ужас, какого ожидали: может быть, людям даже больше понравилось, если бы то была жуть. Ужасно, нет ли, но их успокаивал вид хоть какого-то следа глаза, хоть какого-то свидетельства, что он в свое время существовал, как то природой и назначено.
– Это одновременно и лучше, и хуже того, что ты ждешь.
Она юркнула поглубже под одеяло и устроилась головой у него на груди.
– Знаешь, о чем я думала, лежа тут?
– Нет. О чем?
– А я о том думала, что придется тебе «заплатить другому».
– Мне? Почему мне? Может быть, он это для тебя устраивал. Ты его мать, как-никак.
– Ничего подобного. Я видела рисунки. Там в одном из кругов твое имя значилось.
– Вообще-то, по-моему, идея была в том, чтобы поженить нас.
Арлин замолкла, отстранилась, поднялась и принялась одеваться.
Еще до того как выскользнуть из дома, он услышал возню Тревора на кухне: судя по звукам, кашу себе намешивал. А выйти из дома нельзя было никак, не пройдя мимо кухонной двери.