– Ты что?!
– Не у меня дома.
– Ну да, у тебя тут чертовски великолепное жилище. Настоящий дворец.
– Отвали.
– Прошу прощения?
– Слышал же. Я сказал: отвали.
Паренек через окно влез в комнату. Сидни попятился: сказывалась слабость от лекарства. Как он мог попятиться? Никогда этого не делал, даже перед лицом смерти. Вот только рука. Не было желания ее даже трогать, толкать, плюс не было сил думать здраво. Вот и окончил он отступление, прижавшись спиной к голой стене и видя прямо перед собой безнадежного маленького сопляка.
– Машина моя – самый настоящий байк, а что она маленькая, так то тебе дьявольски повезло, или мы бы оба остались там. Тот громила, что старался тебя убить, едва не повалил ее набок. Если б я не смог поднять ее одной ногой, мы оба были бы мертвыми сейчас. И зачем вообще я это сделал? Зачем рисковал жизнью, помогая тебе? Ты такой засранец.
– Прошу прощения?
– Слышал же.
– Да я тебя сделаю, даже с одной рукой, связанной за спиной.
– Валяй, попробуй.
Ну вот опять: связана-то была рабочая правая, а кроме того, этот глупый сосунок выручил его, пусть даже он теперь и распускает сопли из-за этого.
– Вообще-то, почему ты это сделал?
– Я тебя еще не знал. Не знал, что ты засранец.
– Зачем же тебе было помогать человеку, которого ты даже не знаешь?
– Тебе не понять.
Паренек отступил от Сидни, и Сидни, согласившись, что ему, наверное, не понять, спустился по лестнице и нашел сигарету с зажигалкой на газоне у входа. Некоторое время он сидел, покуривая, раздумывая, что же делать дальше.
СИДНИ: Не такой уж я плохой парень. Я что, такой плохой? Такой же, как и любой другой, мне кажется, только они мертвые, а я все еще тут. Вы считаете, что я такой плохой парень?
КРИС: Сидни, я вас даже не знаю.
СИДНИ: У меня вроде бы душа скисла, что он меня сразу невзлюбил. Мне, положим, плевать. Подумаешь, скотина, я хочу сказать. Но вы-то как бы рассуждаете, мол, кто-то спасает твою жизнь, совсем особый случай, типа того.
Только особым случай стал, когда паренек рассказал мне про Движение. Я тогда еще не знал. Гадать пришлось: то ли оно уже охватило Л-А, или мне первому быть, кому его там наладить. Только, в любом разе, выслушивать такое не годится. Какой-то козел говорит тебе, что ты такое дерьмо, что даже у него на газончике сидеть недостоин. Только я-то все равно стараюсь вникнуть, понимаете, почему этот козел время тратит, чтобы делать то, что он сделал. Тут он мне и рассказывает про Движение, а потом говорит, чтоб я не смел этого касаться. Вы в такую херню верите?
КРИС: Он рассердился.
СИДНИ: Это он вам сказал?
КРИС: Да-а. Он.
СИДНИ: Я в такую херню не верю. С чего? С того, что я мопедик унизил? С чего бы это ему меня так невзлюбить? Вроде я больной какой, так прям возьму и все порушу запросто? Движения, они для народа. Они народу принадлежат. А я такой же народ, как и блондинчик с мопедиком-крохотулькой.
КРИС: Мэтт. Его зовут Мэтт.
СИДНИ: Да как бы ни звали. Никто мне не указ, чего я могу, а чего не могу касаться.
Позже, вернувшись в город, в обветшалую двухэтажную квартиру в Южном Лос-Анджелесе, Сидни Г. лежал в постели рядом с ней и толковал, как он скучал, в чем, в общем-то, было не много правдивого. Его правая рука была упрятана в фиберглассовую лангетку – почти от запястья до плеча. На жаре рука зудела немного, а от болеутоляющего гудела голова.
Она спросила, сколько времени он пробудет на этот раз.
– Столько, сколько тебе захочется, – ответил он, хотя в этом-то правды и в помине не было. – Стелла, ты ж не считаешь, что я засранец? Или как?
Стелла фыркнула и перекатилась лицом к стене.
– Временами на тебя находит. С каких пор тебя стало заботить, что другие думают?
– Не заботит. Слышала когда-нибудь про «заплати другому»?
– Нет, это что еще за чертовщина?
Он попробовал погладить ее по волосам левой рукой, но Стелла отдернула голову. Опять бесится. Все еще. Из-за того, что давным-давно миновало и прошло, из-за того, кто он есть и кем всегда был для нее.
– Новое движение.
– Что за движение?
Он лег на спину, положив левую руку под голову, и рассказал все, о чем узнал. Все, что паренек рассказал… до того, как выпер его из дому, даже не подумав подбросить на вокзал. Он даже рассказал, что паренек поведал об этом только для примера того, чего никак нельзя доверить Сидни. Он сам не понял, почему, может, потому, что это была Стелла, а он как-никак, а все же скучал по ней. Но он и то разъяснил, что паренек велел катиться подальше и никакого касательства к этому делу не иметь, что ему, сопляку этому, придется заново начать с кем-нибудь другим, с тем, кто может считаться заплатившим другому. Что он, мелочь тщедушная, не желает, чтоб даже отпечатки пальцев Сидни остались на его драгоценной живой машине.