Он поднялся по низким ступеням городского автобуса, мигая от слепящего света. Водитель подал билет с таким видом, будто жалел, что он не в резиновых перчатках, сунул бумажку так, чтобы их руки не соприкоснулись. Билет упал в проход. Горди нагнулся, чтобы поднять его, и услышал позади себя ржание. Надо было надеть пальто подлиннее поверх атласных брючек в обтяжку, тех, у каких молния сзади. Столько всего надо было сделать. Должен был осознавать, что мир, в который он вступил вечером, был всамделишный.
Он сел сразу за водителем, потупив взгляд в грязный пол прохода, опасаясь встречаться со взорами подражателей жеребцам. Этому трюку он выучился по кино о гориллах: подчеркнуто отводить глаза, чтобы избегать агрессии. Получалось примерно наполовину. Горди подумал, что уловка, наверное, лучше действует с гориллами. Наверное, они воспитаннее.
Горди ходил взад-вперед перед железной оградой, окружавшей Белый дом. Мимо шли туристические пары, таща за руки детишек, чтоб подвести их поближе. Проходили полицейские в форме, вглядываясь в лицо Горди, осуждающе качая головой и прищелкивая языком. Осуждать все были горазды. Никому и в голову не приходило держать свое мнение при себе.
Пар от дыхания публики клубился в кусачем октябрьском воздухе.
Горди взглянул на часы. Почти десять часов.
В десять часов Волк опоздает ровно на два часа. Горди оставалось лишь догадываться, появится ли он вообще или уже приходил и, увидев опознавательную белую гвоздику и мальца с ней, отправился обратно домой. Или, может быть, ушел и подобрал проститутку, женщину. Все, что угодно, лишь бы не идти домой одному. Горди понимал, во всем этом именно такой расклад. После проблеска надежды оказаться вечером в чьей-то компании было бы лучше, чем топать домой в одиночку.
Если бы Волк пришел и душу из него выбил к чертям собачьим за то, что он Горди, а не Шейла, было бы лучше. Тогда утром он пошел бы в школу, осторожно трогая языком распухшие губы или сломанный зуб. Он знал бы, по крайней мере, что что-то произошло. Можно было бы считать себя живым. В школе никто не стал бы его бить, потому как для удовольствия хватило бы вида синяков и ссадин, уже им полученных.
Снова глянул на часы: уже шел одиннадцатый. Придется шагать домой.
Проходивший мимо полицейский пристально всматривался в лицо Горди, как зевака всматривается в место гибельной катастрофы. У копа были темные сальные волосы, зачесанные назад под фуражкой, и широкий нос. «Красив, эдакий мачо на вид», – подумал Горди. Похоже, копу он показался предсказуемо омерзительным, но Горди знал: в подтверждение этого коп не пустит в ход кулаки. Он просто знал. После стольких лет он выучился чуять опасность до того, как та нагрянет. Впрочем, остановить ее он не мог. Просто видел, как та подступает.
– Прошу прощения. Сэр?
– Что? – Коп резко остановился, слегка покачиваясь на мысках.
– Кажется, я застрял здесь без денег на автобусный билет.
– Из кармана вытащили или еще что?
– Да-а. – «О’кей».
– Какого ж рожна расхаживаешь тут? Я за тобой уже два часа слежу. Часом, не вымогательством занимаешься?
– Нет, сэр. Я должен был с приятелем встретиться.
– Если б я подумал, что ты тут своими услугами торгуешь, я б тебя мигом упек. Кстати, а лет-то тебе сколько, малец?
– Восемнадцать.
– Ну да. А как же. Мне-то какое дело, есть ли у тебя средства на автобус?
И в этот момент Горди понял, что коп даст ему денег, чтобы добраться домой.
– Просто я подумал: идти-то далеко. Побить могут, понимаете?
Полицейский повел головой, словно изучая лицо Горди с разных сторон.
– Еще как могут. Какого ж рожна не смываешь эту дрянь с лица, если не хочешь, чтоб тебя побили? На. – Он протянул Горди чистый сложенный белый носовой платок, который вынул из кармана рубашки.
Горди послушно взял его и отер лицо, ощущая чувство утраты. Макияж он наложил чертовски близко к совершенству. Смотрелось потрясающе. Он сам себе был ненавистен, чувствовал себя без грима уродцем. Темные пятна телесного цвета и черные полосы от туши для ресниц испачкали совершенную белизну ткани. Он постарался легко пройтись вокруг глаз. Может быть, хоть что-то от зеленых теней уцелеет.