– Ну так в том-то и дело, ты что, не понимаешь? Он хочет сейчас наверстать то, что упустил. Хочет расплатиться со мной за то, что отнял у меня.
Она моргнула, ожидая неминуемого удара. Рубен отвернулся. Пошел к машине и уехал, не оглянувшись. Это было куда хуже.
Когда Арлин вернулась домой, Рики лежал на диване, смотрел телевизор.
– Ты хоть одним мускулом шевельнул, с тех пор как я уехала?
– Лекция мне сегодня не нужна, – буркнул Рики. Говоря это, он едва шевелил губами.
– Я думала, ты собрался работу поискать.
– В субботу?
– Было время, любой день годился. А коль не собираешься искать, так собери хотя бы свою одежду и вымой за собой чертову посуду.
Он повернулся и медленно, словно ему мешала боль, сел.
– Что это в тебя с утра вселилось, черт побери? В жизни не слышал от тебя столько жалоб, да еще за раз.
– Я их копила.
– Работу я, куда деваться, поищу, – выговорил он медленно, – когда у меня будет побольше трезвого времени. Нелегко прям так-то. – Он зажег сигарету, не сразу справившись с зажигалкой. – Когда трясучка прекратится, скажем. Прям сейчас я сделал почти все, что мог.
– Ну да, держал бы себя в руках, так у тебя было бы почти четыре месяца трезвости, а не жалкие деньки. Когда я себе устроила всего неделю трезвости, так пошла на двух работах пахать, чтоб заплатить за чертов грузовик, с которым ты меня бросил. А кроме того, о ребенке заботилась. У меня, черти веселые, выбора не было никакого.
– Кажется, я предупредил, что не нуждаюсь в лекции, черт побери! – Вырвалось у него это до того громко, до того напористо и сердито, что Арлин разом язык прикусила. Который, ей подумалось, и был виноват. – Что за черт в тебя вселился? Слышь, Арлин? Ты слышишь, я с тобой говорю! Я что, больше уже ничего и сделать как следует не могу?
– Я не знаю, Рики. А можешь?
– Даже в постели, где всегда раньше все хорошо удавалось, я сейчас с тобой и не могу ничего толком. Даром, что мы сейчас, считай, и не спим вместе.
– Спим… иногда.
– Леди, того, чем вы меня пичкаете, едва ли хватает, чтоб утолить мужской голод. – Он пересек комнату, встал близко, от чего смутно веяло угрозой. – Было время, ты уверяла, что лучше меня у тебя никого не было.
Все ж она встала ему навстречу. Не очень громко, но сказала то, что было необходимо:
– Как ни грустно о том говорить, Рики, думается, то было правдой только тогда.
Потом застыла, не отступая, моргала изо всех сил, желая посмотреть, что он станет делать. Он не взорвался, как она ожидала. Только поднес руку к лицу, протер глаза, будто все это здорово утомило его. Она глядела Рики в лицо и дивилась, почему когда-то думала, будто он такой красивый. Не был он красив: во всяком случае, если разбирать по черточке.
– Бог свидетель, мне жаль, что ты это сказала. Это ведь ты про своего цветного, верно? Тошнит даже говорить про такое. Как только ты такого к себе в постель пустила? Побойся бога, Арлин. Я его, как первый раз увидел, он тут на диване сидел, так подумал, ладно, я знаю, что она с ним не спит. Всякий раз как я думал про это, так просто…
Арлин подняла взгляд и увидела стоявшего в кухонной двери Тревора.
– Я думала, ты на улице играешь.
– Нет, я был у себя в комнате.
Тревор повернулся и опять исчез. Арлин пошла следом по коридору, зашла к нему.
– Тревор, милый! Мне жаль, что тебе пришлось выслушать это. – Она ждала, что он скажет что-нибудь в ответ, но ждать значило терпеть боль, а этого она вынести не могла. – Я утром Рубена встретила.
– Неужели? – Сказано почти без всяких чувств.
– Думала, тебе это будет интересно.
– Я его в школе вижу.
– А-а. И то правда. Он когда-нибудь спрашивает обо мне?
– Нет. – Только это и сказал: просто «нет». Как-то пусто и холодно. Не продолжил: «С чего бы это?» Только Арлин все равно слышала, она ощущала место в воздухе между ними, которое эти слова не заняли.
– Милый, я понимаю, что сделала ошибку.
– Так исправь ее.
– По-моему, ты не понимаешь, Тревор. – На глаза навернулись слезы, горячие, жгучие. Она представляла себе все и вся, что ему не понять, в том числе и кое-что, чего сама не понимала. Вроде того, почему она не готова выгнать Рики при всем том, что дела шли из рук вон худо. Арлин предпочла настаивать на той причине, которая лежала совершенно вне пределов ее досягаемости, на том, что ей было не изменить, если бы она и попыталась.
– Рубен по-настоящему расстроен, милый. Ему причинили боль. Что бы я ни сказала, он теперь не примет меня. Ни за что. Ты не видел его нынешним утром, милый. Он по-настоящему расстроен. Меня он никогда и не подумает простить.