Крис опустился на верхнюю ступеньку крыльца и почувствовал, что застрял. Все побудительные причины рвать когти куда-то улетучились. Можно было пойти пообедать, только есть не хотелось. Зачем возвращаться в мотель, коли все равно не уснуть?
На улице показался мальчишка, кативший на старом тяжелом велосипеде: развозил дневные выпуски газет. К дому миссис Гринберг не бросил ни одной. Может, домиком все еще владеет банк?
Только ведь банки не поддерживают порядок во дворе. Разве не так?
Крис достал из нагрудного кармана рубашки банковскую карточку «Мастеркард» и уставился на нее. Постучал по колену. С этой карточки он снял все, затем перевел остаток на «Визу», где процент был выше. И поклялся поделить пополам, чтобы не удваивать долг. Но пополам не поделил. С карточки заплатил за билет на самолет, за мотель и аренду машины. И ради чего?
Из дома напротив вышла женщина подобрать газету. Крис вскочил на ноги.
– Простите, – вскричал он и бегом помчался на противоположную сторону. Похоже, женщину это насторожило. – Простите, могу я вам задать вопрос об этом доме через дорогу?
– Доме старой миссис Гринберг?
– Верно. Вы ее хорошо знали?
– Не очень. – Женщина скрестила руки, развела их, нервно одернула домашнее платье. – Муж считал, что не следует слишком уж по-дружески сближаться с соседями.
– Сейчас в доме кто-нибудь живет?
– Нет, его еще не продали. Он принадлежит банку.
– Кто ж его так прекрасно содержит?
– Я и не скажу, если честно. Прошу меня извинить.
Она вернулась обратно в дом и быстро закрыла за собой дверь. Крис глубоко вздохнул и отправился к крыльцу миссис Гринберг. Стоя, заглянул в выходившие на улицу окна. Простыни укрывали мебель. Все, казалось, было покрыто тонким слоем пыли. Журналист снова рухнул на ступени.
Надо было просто отправиться домой. Сейчас он это понимал. Интервью у покойной не возьмешь, да и, если б можно было, чем бы это помогло? Кто-то «заплатил» ей. Возможно, имя этого лица было старушке неизвестно. Возможно, она была частью двенадцатой волны, а то и сто двенадцатой. Да и будь он самым лучшим журналистом-исследователем на всей этой богом проклятой планете (а он им не был), он ни за что не проследил бы всю систему до самых корней. Во всяком случае, без хоть какого-то письменного свидетельства.
Мальчишка, развозивший газеты, вернулся и бросил велосипед на идеальный газон миссис Гринберг. Пошел по дорожке к Крису. Крис ждал, полагая, что мальчик направляется к нему или хочет сказать что-то, но тот двинул во двор. Когда он проходил мимо, Крис заметил в руках парня пакет с сухим кормом для кошек.
Когда мальчик вернулся, в руках он держал большие садовые ножницы.
– Привет, – сказал Крис, когда мальчишка проходил мимо.
– Привет. – Мальчик принялся подравнивать живую изгородь, которая отделяла соседскую собственность. Изгородь, прямо скажем, отнюдь не выглядела запущенной.
Когда мальчик за работой подошел поближе, Крис сказал:
– Так это ты наводишь здесь порядок, да?
– Ага.
– Кто тебе платит за это?
– Никто.
– Зачем же ты тогда это делаешь?
– Не знаю. Просто делаю. – Мальчишка нахмурился и на какое-то время всецело отдался работе. Потом поднял взгляд и произнес: – Думаю, ей бы не понравилось увидеть, как садик опять стал весь неопрятный. Я не знаю, может ли она увидеть. Вы как думаете?
– О чем?
– Вы как считаете, когда люди умирают, они все равно запросто вниз смотрят?
Крис поломал голову над вопросом, потом отрицательно повел ею. Вообще-то он никогда и не раздумывал о том, во что он верит в этом отношении.
– Думается, нет. Но я не уверен.
– Вот-вот, я тоже не уверен. Я подумал, что так будет лучше, на всякий случай.
– Так, значит, ты знал миссис Гринберг?
– Ага.
– Хорошо знал?
Мальчик прервал работу, опустил ножницы концами вниз и почесал нос.
– По правде, не очень хорошо, мне думается. Мы разговаривали.
– О чем?
– А-а, я не знаю. Про всякое. Про футбол. Про задание, которое я получил в школе. Она собиралась помочь мне с затеей по этому заданию. Но потом она умерла.
Крис поднялся, собираясь уходить. Он мог бы болтать с каждой живой душой в этом городе, да так и не наткнуться на того, кто и в самом деле был с ней хорошо знаком. Но он должен сделать еще одну попытку, потому как знал: утром улетит домой.
– А тебе, случаем, ничего не известно про ее последнюю волю?
– Про ее – что?
– Ее завещание. Почему она оставила деньги определенным людям.
– А-а, вы вот про какую волю. Нет. Я даже не знал, что у нее было завещание.
– Ну да. Я бы удивился, если б ты знал. Что ж, прощай.