— Угу, я заметила, как она изыскано выражалась, — буркнула Арха, решив пропустить его намеки на не слишком изящное поведенье самой ведуньи мимо ушей. — И на ее и не претендую.
— Я имел в виду…
— Знаю, что ты имел в виду. Не претендую, никак. Где он и где я? Я не нежная дева, при дворе не воспитывалась. Да и… Короче, у меня с головой, конечно, плохо, но не настолько, чтобы этого не понимать.
Демон посмотрел на нее как-то странно, с жалостью.
— Если б только в твоей голове дело было… — пробормотал он. — Ладно, тебе налить?
Арха кивнула, осознавая, что все равно в этой жизни ничего хорошего ее уже не ждет.
— Ну, хорошо. Все мужики — суть похотливые и безмозглые скоты…
— Шавер-р-ры, — поправила ведунья ушастого, тщательно выговаривая звук «р», который с первого раза правильно выговариваться отказывался.
Подбородок опять предательски съехал с ладони, поддерживающей слишком тяжелую голову. Пришлось сдаться и просто улечься на подушку. Оказалось, что это не так уж неудобно. И вдруг у Архи обнаружилась еще одна удивительная возможность. Лежа на животе можно было еще и ногами в воздухе болтать.
— Ты что делаешь? — прищурился ушастый, разглядывая ее ноги, торчащие из-под задранной едва ли не до самых бедер юбки.
Пожалуй, лекарка могла бы поклясться, что он совершенно трезв. Если бы не клок волос, свисающий на желтые, блестящие, словно стеклянные глазищи. И еще расстёгнутая почти до пояса рубаха, отсутствие камзола и то, что он сидел на полу, прислонившись спиной к ножке кровати, на которой девушка увлеченно болтала в воздухе голыми пятками.
— Пр-роветр-риваюсь, — пояснила Арха.
— А-а-а… — кажется, шавер расценил ее действия как вполне разумные. — Кстати, ножки ничего. Так о чем мы?
— О том, что шавер-р-ры — суть похотливые и безмозглые скоты, — охотно пояснила ведунья.
— Точно. Допустим, я согласен. Но! — он многозначительно поднял палец вверх. — Представь: война, времени чтобы пос… Прошу прощения, поспать не хватает. И что? Я должен какой-то крестьянке серенады петь, чтобы она мне дала?
— А просто спросить согласия? — наивно поинтересовалась Арха.
Шавер задумался. Крепко задумался, даже рукой себя за подбородок взял.
— Ир, отстань от ребенка, — пробормотал Тхия, что-то тихо наигрывающий на гитаре и элегически созерцающий потолок.
Время от времени его начинало кренить в сторону, но он упорно возвращался в вертикальное положение. Кстати, мелодия была красивая, только грустная.
— Отстань! — рыкнул шавер. — Может, я ее разлагаю?
Тхия, не сводя глаз с потолка, приподнял бровь. Но ушастый, кажется, сам уже понял, что сказал что-то не то. И попробовал еще раз:
— Порчу?
Кровосос отрицательно помотал головой, и его опять потянуло в бок.
— Растлеваю?
Рыжий задумался.
— Оказываешь пагубное влияние, — подсказала ведунья и всхлипнула.
— Тебя это расстраивает?
Ушастый ухмыльнулся и, отчаявшись высказать свою мысль словами, изобразил жестами, что он там с ней делает. Лекарка обиделась. До такой близости они пока точно еще не добрались.
— Дурак! Музыка грустная!
— Все это грустно, — согласился Адин, отхлебывая вино из бутылки и наблюдая за действиями Шая.
Блондин был занят превращением любимой левретки Адаши в тигра. Превращал он ее с помощью чернил. Бедная собака, которой кудрявый красавец уже соорудил начес на голове, намертво закрепив его сахарным сиропом, заплел косички из кисточки на хвосте и накрасил ногти, уже даже и не сопротивлялась. Только вздрагивала тихонько на коленях у блондина, тараща и без того выпученные глаза. Шай упорно делал свое черное дело, периодически тихо матерясь, поскольку полосы он с равным успехом наносил как на собачью, так и на собственную шкуру.
— Что грустно? — спросила девушка у Адина и снова всхлипнула.
Теперь уже не из-за музыки. Ей вдруг просто стало тоскливо.
— Я его любил… А он меня… ножом! — с надрывом оповестил мир о своей тоске Адин и утер нос рукавом.
— Истер- ик! — чка твой Ис-с-ссур, — вынес вердикт Шай. — Блондинка!
— Сама такая! — Адин попытался пнуть ифовета, но не угадал с прицелом.
Его нога въехала в пустые бутылки, выстроившиеся в метре от блондина. Что не помешало тому завалиться на бок. При этом он выпустил несчастную левретку, которая мгновенно забилась под комод, хотя щель между его дном и полом едва ли была толще двух пальцев.