Сегодня был у меня бедный отец твоего Элиа. Он тоже плачет горькими слезами. Но нам не удалось с ним как следует поговорить, потому что минут через пятнадцать пришел мой начальник. Старик успел спрятаться и потом должен был уйти.
Не теряй надежды, доченька, будем верить, что вскоре все в вашей жизни изменится к лучшему, и я буду жить вместе с вами. Должен тебе сознаться, что я, будто какой-то одержимый, все только и думаю о вас, особенно о детях, которых теперь нет со мной. Одному богу известно, что за мысли приходят мне в голову… Но хватит, а то я и тебя расстрою.
Хорошее ли мыло я тебе прислал? Я купил его у Кроче, как ты мне писала, странно, что оно стоит у вас дороже, чем здесь. Сейчас все очень вздорожало, а страдаем от этого всегда мы, бедняки. Ты пишешь, что вы чувствуете себя, как несчастные души умерших в чистилище. Я тоже не знаю, чем заняться и куда себя девать, одна радость — те десять минут, что я провожу у Карлуччо. Потом я иду писать письма вам. Не могу передать, какая тоска на меня нападает, когда я остаюсь один в своей каморке. Напишу письмо и ложусь спать, не ужиная; ничего мне в горло не лезет, я сыт своими горестями. Ты пишешь, что ботинки у вас стоят недорого. Но сейчас мне их не надо вовсе. Те, что я ношу, можно починить: сделать подметки, набойки, и они еще немного послужат. А если потребуется, я закажу себе новые. Завтра все с тем же Терлицци пошлю тебе пару апельсинов и бутылку оливкового масла. Больше мне нечего тебе послать, потому что и я сейчас гол как сокол. Из семидесяти лир, которые мне уплатил дон Джустино в счет месячного жалованья, у меня осталось всего двенадцать. С ними я кое-как дотяну до конца февраля. Из получки я дал тридцать лир Лючетте на питание за этот месяц. Около десяти лир истратил, чтобы хоть что-то послать тебе. Оставшиеся десять лир и десять чентезимов я сегодня внес в Неаполитанский банк за векселя Элиа. Так что у меня осталось двенадцать лир и несколько чентезимов.
Дорогая доченька, я понимаю, как тяжело тебе сейчас. Но будем надеяться, что этому скоро придет конец, твой муж найдет работу и вам сразу станет легче. Подумай о бедных детях: ведь все они еще маленькие и нуждаются в твоей заботе. Что с ними будет, если ты, не дай бог, заболеешь? Наберись терпения и смирись. Ничего другого нам не остается, дорогая доченька. Напиши, как здоровье малышки. Что, жар у нее все держится? Что делает Марко? А Паоло и Кармелла? Ходят ли остальные в школу? Что делают Джина и Рино? Прошу, не бей их, даже когда они тебя сердят. Ты должна сдерживаться. Ведь это еще маленькие невинные созданья. Они не могут понять всей сложности жизни. Если бы они понимали, то не сердили бы тебя. Так что уж ты их не трогай. Мне даже больно писать тебе об этом.
Ну, вот и все.
А она ему даже еще не ответила. Укутав от холода плечи шерстяной накидкой, она ждала возвращения мужа. В глубине комнаты вокруг стола сидели дети. В ногах у них была жаровня, в которой только с час назад она разожгла немного древесного угля. Все, кроме Марко, которого она послала за хлебом, были заняты приготовлением уроков.
Вот Амитрано переходит улицу. По выражению его лица, и особенно по глазам, она поняла, что с Триджани ничего не вышло. Но она ждала молча, пока муж пройдет в жилую часть помещения. Ей не хотелось еще больше огорчать его.
Прошел февраль, прошел март, а новая жизнь все еще не начиналась. Каждое утро они вставали с крупицей надежды. И каждый вечер укладывались с еще большим отчаянием.
Стояли сильные холода. В обоих помещениях было холодно, главным образом из-за того, что в одном из них не было двери. Дети впервые так сильно мерзли. По вечерам они дрожали до тех пор, пока мать не решалась разжечь жаровню. Они усаживались вокруг нее так тесно, что совсем закрывали ее своими продрогшими телами. Кожа у них на озябших руках, ногах и даже на ушах трескалась и кровоточила, они постоянно простужались, кашляли, и это особенно беспокоило Ассунту и Амитрано. Вечером на спиртовке мать варила лечебный отвар. И когда дети уже лежали в постели, она давала им выпить по чашке этого горячего отвара.
И она, и Амитрано тоже чувствовали себя неважно, но оба крепились, скрывая друг от друга головную боль и ломоту в костях. Чтобы как-то растянуть таявшие с каждым днем деньги, они старались сами есть как можно меньше и даже урезали порции детям, особенно двум старшим. Ассунта не могла готовить в жилом помещении, так как запахи пищи немедленно распространялись по всей мастерской, а оттуда проникали на улицу. Ей приходилось устраиваться во дворе под тентом, натянутым вдоль балкона над комнаткой, в которой спали дети. Продукты плохо проваривались на холоде, да и древесный уголь с трудом разгорался, хотя она раздувала его, помахивая деревянной лопаткой, специально сделанной ей Паоло. Отчаявшись, она решила не слушать доводов мужа и внесла печурку в жилое помещение, установив ее между кроватью и колыбелью. Но через несколько дней убедилась, что муж был прав и, если готовить здесь, будет еще меньше надежды на то, что кто-нибудь заглянет в их мастерскую. К тому же как-то хозяин дома, услышав запах супа, пришел к ним и попросил Амитрано поскорее найти себе жилье, ведь если кто-нибудь из жильцов или даже посторонний сообщит в санитарную инспекцию, оштрафуют не только Амитрано, но и его, хозяина, за то, что он заселил нежилое помещение. Амитрано целыми днями ходил по городу. Он обращался с просьбой о работе к другим мебельщикам, а иногда даже в частные квартиры. Выбрав какую-нибудь улицу, он входил в первые попавшиеся ворота и стучался во все двери подряд. Но и это не помогало, никто не хотел дать ему работу. Попросив извинения за беспокойство и поблагодарив, он оставлял свой адрес и возвращался в мастерскую в еще большем отчаянии.