В те времена и впрямь работы было мало, особенно для таких, как он, ремесленников. У всех находились причины для жалоб и недовольства. А ту незначительную работу, которая иногда перепадала, люди рвали друг у друга из рук. Такого еще никогда не было. Все прямо озверели. О человеческом достоинстве никто и не вспоминал. То, что прежде было высоким искусством, стало простым ремеслом, как все прочие ремесла. Это было всеобщее бедствие, шла ожесточенная борьба за существование. Посылали работников, подмастерьев караулить на угол и, едва клиент выходил от конкурента, на него набрасывались и тащили к своему хозяину.
Наблюдая все это, Амитрано убедился, что в Бари дела шли нисколько не лучше, чем в его родном городишке.
Всего два дня назад случилась печальная история, о которой ему рассказал один мебельщик.
Работник мебельщика Нотарниколы подошел к заказчику, который только что вышел от Димарцио, пообещав на днях дать ему ответ. Но Димарцио увидел, что его клиента переманивают, и отправился в мастерскую Нотарниколы, спрятав в рукаве молоток. Вошел в мастерскую и, не сказав худого слова, принялся избивать Нотарниколу молотком. Клиент и работник с трудом его уняли и, позвав полицейского, отправили куда следует. Нотарникола был сильно избит.
Что же, разве нельзя было договориться между собой по-хорошему? Разве не все мебельщики были в одинаковом положении, спрашивал Амитрано. Договориться? У каждого свои нужды, своя семья, и каждому надо работать. Вот они и переманивают клиентов один у другого, конкурируют между собой. Почему? Ну, об этом ему должно быть хорошо известно, если он решился перебраться из своего городка в Бари.
Твердых расценок больше не существовало. Брали столько, сколько удавалось взять. С одного пять, с другого — десять, с третьего — двенадцать: как придется, лишь бы не упустить работу!
— А оптовые заказы, поставки? — пробовал еще спросить Амитрано.
— А кто их видел? Разве эти бессовестные оптовики приглашают кого-нибудь на торги? Нет, с тех пор как кто-то пожаловался префекту или даже в Рим, этого больше не случалось. Ничего другого эта жалоба не дала. Поставки неизменно оказываются в руках все тех же двух-трех лиц, которые всегда — вот ведь какое совпадение! — выполняют заказы по расценкам на несколько чентезимов меньше, чем все прочие. А что до объяснения, то его нетрудно найти. У них больше рабочих, лучшее оборудование, они могут снизить себестоимость. Словом, все та же песня!
Ни одна из попыток Амитрано ни к чему не привела. Одни откровенничали больше, другие — меньше, но едва он пытался взывать к их чувству солидарности, все они сразу становились недоверчивыми и крайне осторожными.
«Значит, и здесь та же самая картина, что в наших краях», — твердил Амитрано. Люди все больше теряли человеческий облик и даже не понимали, что в этом не их вина. Голод толкал их на взаимную вражду и обиды, на месть и насилия, заставляя забывать о том, какое зло они причиняли друг другу. На первый взгляд нищета в городе была не слишком заметна, но, присмотревшись и прислушавшись, нетрудно было понять, что и здесь она царила повсюду, и здесь велась ожесточенная борьба за существование.
Ассунта тоже каждое утро уходила из дому. Проводив троих детей в школу, она оставляла малышку на попечение Кармеллы, а сама вместе с Рино отправлялась в собор. Она узнала, что покровителем города был святой Николай, и шла в церковь помолиться, поплакать перед его изображением и попросить о помощи. В полутьме огромного и холодного собора она проводила по два-три часа вместе с Рино, сидевшим рядом и прилежно сосавшим большой палец. Ассунта не отводила взгляда от потрескивавших перед изображением святого Николая свечей, среди которых была и ее свеча, — она ставила ее сразу по приходе и исступленно молилась. Не отвлекалась, даже когда приходили другие женщины, большей частью старухи, становились рядом на колени и принимались молиться вслух. Она верила в чудотворную силу молитв и каждое утро по нескольку раз повторяла все молитвы, какие только знала, переводя взгляд с четок на величавую фигуру святого за толстым стеклом, в котором отражались огоньки свечей.