Сначала Лукино проводил паяльником по какой-то темной пасте и слышно было, как она закипает и потрескивает. Потом брал на кончик паяльника расплавленную капельку олова от лежащей на столе проволочки и припаивал провода.
VII
Смерть мастро Паоло
Мастро Паоло спал не просыпаясь почти всю ночь. Такого с ним не случалось уже многие годы. Обычно, заснув вечером, он вскоре просыпался и до самого утра лежал в каком-то полусне. Заботы порождали волнения, волнения вырастали в тревогу, и вот он лежал в темноте, широко открыв глаза и тяжко вздыхая.
Уже три месяца он жил один. Для него они были тремя столетиями. По ночам в тишине чердака мышиная возня, попискивание птиц раздавались необычайно громко и, казалось, длились бесконечно. Они всегда долетали до него как-то внезапно, когда он лежал неподвижно, сосредоточенно прислушиваясь к внутренним голосам и воображаемым звукам. Временами его охватывал страх: он не мог вспомнить голоса внуков. Как говорил Марко? Как звучали голоса Паоло и Рино? Он забыл. Он пробовал их себе представить. Да, вот это голос Кармеллы. А это — Джины. Но голоса мальчиков ему никак не удавалось услышать. Однако он не терял надежды, вслушивался и ждал, что вот-вот они прозвучат в его мозгу. Но они должны были появиться откуда-то извне, как раз оттуда, откуда доносились возня мышей и попискивание птиц. Когда ему удавалось наконец уловить мальчишечьи голоса, он стремился удержать их в себе как можно дольше, старательно закрепляя в памяти.
Ему уже недостаточно было писем дочери; не успокаивало его и то, что он сам каждый вечер писал ей. В своих письмах он ненадолго отводил душу, но потом ему становилось еще тоскливей. Время тянулось бесконечно, как мысли, которые осаждали его в ночные, да и в дневные часы в поле, раскаленном от летнего зноя, под монотонный аккомпанемент пил, режущих камень. Иногда он впадал в дремоту на пять-десять минут и этим вознаграждал себя за ночные бдения. Если бы эти минуты были часами! Солнечные лучи не проникали сквозь крепко сомкнутые веки, а равномерный шум машин убаюкивал.
Но не дай бог, если бы начальник застал его спящим. Он не только накричал бы на него, но и стал бы упрекать, что он спит целыми днями.
А в эту субботнюю ночь он спал очень долго, потому что накануне устал сильнее обычного. Он кончил работать в восемь и целый час ходил по магазинам, делая кое-какие покупки. Дома он увязал их в два аккуратных свертка, чтобы удобней было нести. Он первый раз ехал в Бари навестить родных и не хотел являться с пустыми руками. Чтобы привезти дочери хоть немного денег, он забрал у хозяина все, что ему причиталось за проработанные дни, и аванс в счет будущего. Он не думал о том, на какие деньги будет жить, когда вернется из Бари. Сейчас он хотел только одного — быть заботливым дедушкой и отцом.
Этого дня он ждал долго и мучительно. Несколько раз откладывал поездку, потому что больше всего боялся наступления того момента, когда ему придется вновь расставаться с ними, ведь всего восемь или десять часов они проведут вместе. Но об этой главной причине он в письмах умалчивал. На просьбы дочери собраться в одно из воскресений навестить их, провести с ними хотя бы денек, с утра до вечера, он неизменно отвечал, что именно в этот день занят и лучше дождаться весны. Тогда дни станут длиннее, и они смогут побыть вместе подольше. Он откладывал поездку потому, что это ожидание было единственным, что еще оставалось у него в жизни. Он знал, что его ждут, что внуки хотят, чтобы он приехал, и это помогало ему верить, что он не одинок.
По воскресеньям для него снова, как и много лет назад, сделались привычными посещения кладбища. Он отправлялся туда утром, но не слишком рано, чтобы взглянуть на могилы своих близких и прежде всего на могилу покойной жены. После возвращения из Америки он вначале бывал там ежедневно, потом стал ходить раз в неделю, а когда поступил на работу в портовую таможню, и того реже — один, два раза в год.
Он и сам не заметил, как внуки постепенно отучили его от посещения кладбища. Он ходил с ними к морю, где обретал иной мир и покой, чем те, что находил на кладбище в первые годы после возвращения на родину, — тогда он чувствовал себя выбитым из колеи, его преследовали воспоминания о жене. Но теперь, как и в те далекие годы, он находил покой только на кладбище. Однако это чувство уже не было похоже на прежнее, оно угнетало его, заставляло погружаться в свои мысли, жить в ожидании еще более полного, окончательного покоя. Теперь он оставался на кладбище недолго. Менял воду в цветах или ставил новые, если удавалось их раздобыть, прочитывал несколько молитв, да и то не до конца, потом некоторое время стоял, прислушиваясь к тишине.