– А как же? – ответил за меня мой тренер. – Придется. Это уж точно. Правда, Толя?
– Не знаю.
Прошла финальная встреча на первенство города. Во всех предыдущих я выиграл, и тренер был по-настоящему доволен. Он заботливо вытирал мне лицо и говорил, что вот теперь-то и начнется самая работа, что он сделает меня прекрасным боксером, повезет на первенство края, а там, глядишь, и на первенство Союза попадем. Я отмалчивался. Мне хотелось побыстрее покинуть раздевалку, выбежать на улицу, где, я был уверен, ждала меня Юлия. Больше двух месяцев я не видел ее, но не было дня, чтобы я не думал о ней, несколько раз приходил во двор, похожий на коробку, облокотившись на железные бочки, стоявшие возле каменного гаража, смотрел на се окна, была тяжело, грустно и одиноко.
Я не ошибся. Юлия ждала меня у входа под фонарем.
– Тебе больно, да? – прошептала она, когда я приблизился к ней, – Больно? Как ты похудел… Больно?
Она целовала меня в разбитую бровь, и глаза у нее были виноватые и послушные.
– Шестьдесят три дня, – сказал я.
– Что?
– Шестьдесят три дня я не видел тебя.
– Да, да, – торопливо ответила Юлия. – Шестьдесят три.
Мы пошли по улице. Юлия рассказывала, какой разлад получился в ее семье, как она плакала по ночам, припоминая наши встречи, а однажды уже совсем решилась ехать ко мне в поселок, села в автобус, но на полдороге вернулась.
– Почему?
– Понимаешь, – помолчав, ответила Юлия, – папа убежден, что все приехавшие – неудачники, бездомные, без царя в голове. Так и говорит: «Все они без царя в голове». Ты «без царя», да?
– А ты как думаешь?
Юлия рассмеялась, стала застегивать пуговицы на моем полушубке.
– Мне тепло.
– Тепло… Сорок градусов, а тебе тепло.
– Мне всегда тепло, когда ты рядом.
– Мне тоже, – серьезно ответила Юлия, прижалась и вдруг всхлипнула. – Так было жалко тебя там, на этом белом квадрате. Он, ну тот, что в красном углу, такой здоровенный…
– Мы в одной весовой категории, – профессионально заметил я.
– Все равно здоровенный. Ты слышал, как я кричала?
– Слышал.
– Мы будем встречаться? – то ли спросила, то ли уточнила Юлия.
– А как же Петр Ильич?
– Не надо, – сказала Юлия. – А мама тебя любит. Она говорит, что ты хороший, у тебя глаза чистые.
– Когда она успела заметить?
– Еще на пароходе. Она все видит и все понимает.
– Тихая она какая-то…
– Она не тихая. Она больна. Очень серьезно больна.
Я посмотрел на Юлию и не стал спрашивать, чем больна ее мать.
– Она не спорит с отцом, но мне сказала, что самая светлая, самая прекрасная и самая незабываемая – первая любовь. И что если я люблю тебя, то мы не должны покидать друг друга.
– А ты любишь меня?
– Люблю.
Простились мы, как и раньше бывало, на площадке. Домой я возвращался пешком. Мимо с грохотом проносились грузовики. Дорога была долгая, и фонари, стоявшие по обочинам, сливались вдалеке в единую светлую линию.
Я не чувствовал никакой антипатии к Петру Ильичу, больше того, мне казалось, что он в чем-то и прав. В самом деле, единственная дочь, красавица, умница, надежда и радость, а связалась с землекопом. Нет, не для меня растил свою дочь Петр Ильич, обидно ему, и он, конечно, приложит все усилия, чтобы мы не были вместе. Он жениха ей найдет, конструктора какого-нибудь, как и он сам, проектировщика, головастого такого малого в очках…
Ну, а если у нас любовь?
Я шел и повторял про себя: «Я должен бороться, я должен бороться…» С кем, как, какими средствами, я твердо не представлял себе, но мне казалось, что я должен спасти Юлию, и, кстати, от чего спасти, тоже не понимал, но, припоминая ее глаза, голос, почему-то жалел ее, любил, и думалось мне, что я приведу ее в другой мир, мне тоже пока неизвестный, но, это я знал точно, прекрасный и удивительный.
Я подошел к своему поселку, миновал несколько бараков, похожих друг на друга, как братья-близнецы, вошел в свой и осторожно открыл дверь комнаты. Ребята спали. Я разделся, лег, но еще долго не мог заснуть.
На следующий день в котловане я почувствовал легкое недомогание, не обратил на это внимания, но к концу работы скис окончательно. В барак пришел с трудом, кружилась голова, и все время хотелось пить. Наутро, после почти бессонной ночи, заслышав трезвон будильника, попытался было встать, но повалился на кровать. Подошел Вадим, положил руку на лоб.
– Да ты заболел, друг. Лежи
Ребята, быстро одевшись, ушли. Я снова попытался встать, сел, крепко держась за железный прохладный поручень кровати, но комната вдруг закачалась, дрогнула, и я опрокинулся на спину…
Я очнулся от того, что кто-то легко гладил мое лицо мягкими осторожными ладонями, открыл глаза и увидел заплаканную Юлию.
– Я думала, ты умрешь, – жалко улыбнувшись, сказала она – Ты все время бредил. Юлия заставила меня выпить какое-то лекарство, взяла со стола чашку с бульоном и стала поить меня из ложечки. Она рассказала, что долго ждала меня в условленном месте, не дождалась и поехала в барак, что приезжал врач, определил двустороннее воспаление легких и что мне нужен полный покой.
– Который час?
– Двенадцатый.
– Дня, ночи?
– Ночи, – помолчав, ответила Юлия. – Я не уеду, – быстро добавила она, словно я возражал. – Я буду ухаживать за тобой.
– Где ребята?
– Убежали разыскивать сок. Врач сказал, что тебе нужны витамины. Вот они и убежали.
– Что-то долго они бегают. Все же закрыто.
– Вадим уехал в город, в ресторан, а Миня к каким-то знакомым.
Через некоторое время в комнату ввалился Миня и высыпал на кровать с десяток оранжевых апельсинов.
– Рубай! Поправляйся! – весело кричал он. – Мало будет, еще найдем! Рубай!
– Где ты их нашел? – удивилась Юлия.