Поднявшись на крутой пригорок, переселенцы увидели небольшой хутор, заброшенный и абсолютно пустынный. Нигде над крышами домов не поднимался дымок, не бегали по траве дети, и неслышно было мычанья в хлевах скотины.
Иван Свиридло, насупился и прищурился, надеясь разглядеть среди домов, хоть какую-то жизнь. Спрыгивая с телеги, он взял под уздцы лошадь и повёл её к хутору, прибавляя шаг. За ним пошли с телегами остальные, тихо перешёптываясь между собой.
Иван молчал, искоса поглядывая на жену, Марию, и двух малолетних дочек. Варвару и Милу. Девочки играли в куклы и не обращали внимания на отца и мать. Мария лежала на соломе, прикрывая рукой глаза от солнца, и гладила младшую Варвару по длинным косам.
Конный отряд, сопровождающий переселенцев, значительно отстал. И появился только тогда, когда люди остановились возле хутора и с ужасом смотрели на перекошенные хаты, заброшенные дворы, разбитые ставни и двери. Часть деревни была сожжена, почерневшие, закопченные стены, имели затрапезный вид и не вызывали у переселенцев ни малейшего желания здесь оставаться.
Ивану от роду было шестьдесят лет, невысокого роста, выглядел он значительно старше. Кряхтя и ругаясь, Иван уныло качал головой и щурился. Выцветшие, бесцветные глаза, с чёрными кругами, на сухой, обветренной коже, с глубокими морщинами, подслеповато слезились. Разглаживая густую, рыжую бороду, руками, с дряблой кожей, землистого цвета, крутил тонкой шеей, словно испуганный зверь, попавший в силки, в ожидании смертного часа.
Старый, видавший виды жупан, серого цвета, заштопанный умелыми руками жены, плотно сидел на хорошо сбитой фигуре Ивана. Трещали нитки, когда Иван наклонялся, делая резкие движения, и мог лопнуть на спине. Только Иван, зная крутой нрав жены, старался бережно обходиться с одеждой, всегда держал в чистоте и не жаловался на короткие рукава. Обвислые шаровары, так и хотели упасть на землю, Иван их постоянно подтягивал, скрученной, сгнившей верёвкой, матерясь, делая новые, тугие узлы. Зато в телеге, на зиму, лежал настоящий тулуп, подарок одного из казаков, в знак благодарности, за радушный приём и ночлег, не раз спасавший Ивана от лютых морозов. С высоким воротником, как у стрельцов, и глубокими карманами.
- Та тут и собаки жить не станут, - прошептал он вполголоса и почесал рыжие, как копна, волосы. - Попробуй не согласиться, замордуют ироды, чтоб им пусто было.
Он повернулся и небрежно махнул рукой. С последних двух телег соскочили несколько парней и быстрым шагом направились к Ивану. Один из них, Дмитрий, сильно отставал, хромая на правую ногу, после попадания турецкой стрелы, и вытирал потное лицо рукой.
- Ну, что дядько Иван, - спросил Дмитрий, завидя озабоченное лицо односельчанина.
- Сам погляди, потом вопросы задавай, умник. Видишь, всё сожгли, село пустое. Глянь в хлеву, может там, чё осталось.
Дмитрий, чувствуя себя по неопытности человеком бывалым, в ответ кивнул с умным видом и пошёл за дом. Иван уселся на сломанный забор и приуныл.
- И чего это так нам не везёт? Только в Гайском прижились, и на тебе, - пробубнил он, и посмотрел на девочек, и жену.
- Пустой хлев, - закричал Дмитрий, разводя руки в стороны. - Ни соломы для скотины, ни корыта, пустота. Мыши и те не пищат. Жрать нечего. Правда хлев не успели поджечь, стены целые и крыша. Можно лошадей загнать, напоить. Вон и колодец. И передохнуть малость.
- Чует моё сердце, что здесь мы и останемся, - ответил Иван и показал рукой на дорогу.
- Вон уже, едут, благодетели наши. Гореть им всем в аду, на костре. Чтоб кости их трещали, и черти по башке каждый день палками били. Нелюди.
К Ивану люди относились с уважением, он был самым старшим и опытным. В молодости воевал, побывал в плену и часто рассказывал о своих приключениях.
- Дядько Иван, так это, может дальше пойдём? - спросил Дмитрий, с надеждой в голосе.
- Куда? Думаешь там лучше? Или ждут нас кисельные берега? Сейчас везде так и никто нам не разрешит идти дальше. Попомни мои слова. Да и люди устали, нужен отдых, небольшой. Смотри, не ляпни языком, не подумавши. Лучше молчи, Дмитрий, молчи.
И Иван пригрозил молодому парню кулаком.
- Да понял, понял, не дурак.
- Не дурак, только вспомни, как из-за тебя едва село не сожгли. Забыл, дурья башка? Зачем сказал, что у нас ночевали запорожцы? Кто за язык тянул?
- Дядько Иван, век не забуду, глупость свою. И память татары оставили. В ноге. На всю жизнь. Теперь до старости придётся ногу тянуть. И на лошадь не залезть, и ходить как хромой утке.