- У меня две дочки, малые. Кто за ними присмотрит?
Иван подошёл к телеге и обнял прильнувших к нему девочек.
- Это моя жена, пан офицер, и дети.
Он поднял с земли заплаканную Марию и усадил на телегу.
- Значит, покажи, кто вместо твоей жены, будет работать у пана гетмана?
Иван пожал плечами и покосился по сторонам.
- Чёрт с тобой, Иван, я приеду через неделю. И спрошу с тебя, если никто не согласится работать в замке.
Он повернул коня и поехал к Хмельницкому. Тот скривился, выслушивая помощника, и поднял вверх правую руку.
- Ждите через неделю, моего помощника, - закричал Юрась и вывел свой отряд на обратную дорогу.
В плену. Порта.
Уже больше недели закованные в кандалы люди шли по пыльным и пустынным дорогам. Ефим Стародубцев с тоской и болью в сердце глядел на разорённые сёла, города, пытаясь понять, когда это всё закончится, и сможет или нет Украина освободиться от гнёта и рабства.
Дорога поднималась в гору, и Ефим рядом с такими же, голодными, измотанными людьми, чувствовал себя опустошённым, разбитым. Кандалы до крови натёрли ноги, и он старался идти шаг в шаг, за такими же, как сам бедолагами, не давая сильно натягиваться цепи. Хотелось пить и есть, и пересохшие до крови губы, потрескались от горячего солнца.
Шум от цепей разносился по округе, пугая животных, и заставляя людей прятаться от многочисленного отряда чамбул*, сопровождающего рабов. Камни впивались острыми краями в подошву, старых сапог, с лёгкостью пробивая, принося муки и страдания. Большинство шли босиком, ругались на разный манер, когда бились пальцами, об камни, или загоняли от сорняковой травы, в пятки, острые занозы. Утром их напоили ключевой водой и дали по пару ложек пресной каши. Невольники дрались не на жизнь, а на смерть, за каждую лишнюю ложку, пытаясь отобрать у товарища, и набить свой желудок. Ефим с омерзением глазел на таких и пару раз делился сухой лепёшкой, с горемыками. Кого только не было среди рабов, поляки, болгары, русские, немцы, казаки. Кто-то угодил в плен на поле боя, других купили на невольничьем рынке, третьи сами сдались в плен, понимая, что лучше остаться жить, чем болтаться на верёвке у татар.
Все узники шли с опущенными головами, обессиленные и тощие. Про бегство никто не говорил, ни днём, ни ночью. На привалах, когда горели костры, и можно было поспать.
Тех, кто в дороге не выдерживал и падал на землю, без чувств, теряя сознание, турки добивали, потом привязывали к лошадям и тащили к скалам. Затем трупы бросали в глубокие ущелья, где ими могли полакомиться дикие звери. К вечеру длинная вереница рабов остановилась на ночлег. В широкой долине вспыхнули костры, и измотанные люди могли отдохнуть до утра. Татары, словно шакалы, сновали между рабами, прикрикивая, и стегая непокорных. Ефим упал на траву и не шевелился. Ныли раны на ногах, и болела от раскалённого солнца голова. Открыл он глаза, когда невольники развели костёр, и поставили варить похлёбку.
- А ты, парень, как угодил в полон? - спросил старый, худой, казак.
Глаза его блестели, отражая свет мерцающих звёзд. Он сидел сбоку от костра, поджимая ноги, сторонясь остальных невольников.
- Задремал, возле речки. И вдруг сильный удар в живот. Глаза открываю, стоят турки, и смеются.
- Спать любишь?
- Да нет, выбился из сил, когда реку переплывал, и решил прилечь.
О том, что он защищал Чигирин, Ефим решил промолчать. Мало ли кто это такой.
- Так и взяли тебя татары? Спросонья? Тёпленьким?
Старик усмехнулся и разгладил пышные усы.
- Не взяли. Как же. Я вскочил на ноги, и дал одному кулаком в живот, второму, между ног, и дёру, к камышам.
- Ух ты, какой прыткий. Не побоялся?
- Чего их бояться. Я-то думал, что татар двое. И ошибся. В камышах на меня ещё двое набросились, и давай нагайками стегать. Чуть до смерти не забили. Потом связали, и отвезли в деревню. Там бросили в погреб и два дня продержали. Так и оказался в кандалах. Ефимом Стародубцевым зовут, а ты, кем будешь, добрый человек?
- Кондрат. Годков немало, сам видишь. Родом с Чернигова.
- Давно были в родных краях?
- Давно. Я уже бывал в плену, в Едикуле, один раз, и бежал. И вот, второй раз заковали. Чтоб им пусто было. Ты, Ефим, не сильно языком болтай. Он, как известно без костей. А люди здесь разные. Больше присматривайся, да слушай. Парень ты молодой, и как бы беду не накликал, на буйную головушку.
- Так тут же все, такие как мы, Кондрат. Голые и босые. Чего бояться?
- Тише, тише, не голоси, как баба в хлеву. Видишь, турки не спят. И эти тоже, горемычные.
Он покосился на своих собратьев и умолк.
- Молод ты, горяч. Только это хорошо на поле брани. Не тогда, когда цепи гремят, как молотки на кузне. Вон видишь, маленький, щупленький цыган сидит. Совсем мальчонка. Видел я, как он к туркам по ночам ходит, и о чём-то шепчется с ними. Шельма, не иначе. Просто так, думаешь? Такой мать родную продаст, и рука не дрогнет.