Вечером к Мурату нагрянули гонцы от Хамата с приглашением посетить его дом. Оказалось, что старый солдат посчитал себя обязанным дать кувд в честь земляка, совершившего подвиг... И пришлось Мурату нарядиться в свою лучшую черкеску, не побоялся он нацепить рядом с орденом Красного Знамени и Георгиевские кресты... Кувд превратился в вечер воспоминаний о ратных делах и самого Хамата, и его знакомых, а также Умара, который то и дело настырно встревал в разговор. В отличие от старшего брата, Мурат был молчалив и становился все грустнее и, в завершение, совсем замкнулся в себе. Только и слышали от него, что «Уа царанбон бира!» и «Бузныг!» Умар недовольно косился на брата, пытался его растормошить, поначалу то и дело обращался к нему с просьбой поведать, за какие подвиги ему вручили именное оружие Уборевич, Ворошилов, Буденный, но, убедившись, что Мурат едва сдерживает гнев, неизвестно по какой причине захлестнувший его, оставил в покое.
— Ты чего такой смурной? — по дороге домой спросил Умар. — Плохо чувствуешь себя?
И тут Мурат взорвался:
— Как ты можешь так? Раздухарился, расхвастался: «Шашку рванул из ножен, конь мчится, бурка развевается, офицеры разбегаются»?.. Чем языком молоть, лучше присмотрелся бы, как живут люди...
— А что? Неплохо живут, — отпарировал Умар. — На стол ставят мясо и сыр, рог с аракой преподносят. А если тебе не понравилось, что я рассказывал о боях с белогвардейцами, то ни одного лживого слова я не произнес. Говорил то, что было.
— Да не об этом я, — поморщился Мурат.
Они стояли посреди дороги, прорезавшей весь аул из конца в конец; разбросанные по склону горы хадзары утопали в темноте. В окне дома Кетоевых, из которого они только что вышли, погас тусклый огонек. Лишь луна, лениво застывшая между скалами, с любопытством заглядывала в узкое и глубокое ущелье...
— Но? — поднял брови Умар в ожидании пояснения.
— Оглянись вокруг, воин, — развел руками Мурат. — И скажи, разве здесь что-нибудь изменилось?
— А что должно было измениться? — удивился Умар.
— А за что ты сражался? За что кровь проливал? — спросил Мурат и сам же ответил: — За новую жизнь. За новую!..
— Вот ты о чем...
— Об этом самом! А где она, эта долгожданная пора? Что же получается? Революция произошла, белогвардейцев изгнали, а горцы так же целыми днями копошатся в земле, рыщут по лесу, добывая дрова на топливо, карабкаются по горам, охотясь на туров... И в хадзарах все по-прежнему: бедно, дымно, темно... Горцы как жили, так и живут. И разговоры те же, что и раньше: о том, кто заболел, у кого свадьба предвидится, чья корова отелилась... Разве об этом мы мечтали, Умар? Разве за это кровь проливали? Там, на фронте,— под пулями, я иначе представлял новую жизнь в Хохкау... А вижу: ничего не меняется?!
— Вот что тебя беспокоит... Новой жизни захотелось, иных разговоров... Но разве того, что теперь у всех есть земля, мало? Разве это не новое? Что теперь не надо бежать к Тотикоевым просить лошадь съездить по дрова, мало? И мельница стала общей, пожалуйста, хочешь — пользуйся...
— Все это так, так, — прервал его Мурат. — Но жизнь-то по-прежнему тяжела и просвета в ней нет...
— Наслушался ты нашего полкового лектора, все его слова взял на веру, — укоризненно покачал головой Умар. — А у того язык — что горная речка: бежит и журчит, бежит и журчит, бежит и журчит, и остановить нет мочи... Много он сулил, много. Все беседы его начинались и заканчивались одной фразой: «Вот побьем Деникина... » Будто только и осталось дел, что побить белогвардейцев. А я так думаю: побить Деникина — это только полдела. Вот теперь начинается главное... Я, дружище, не обманывал себя. Знал, что новая жизнь сама по себе не придет. Ее строить надо. И надежда тут не на кого-то — на самого себя!.. Вот обработаю землю, получу добрый урожай, заложу подвалы зерном, — и перестанут дети клянчить лишний кусок чурека — прекрасно! А там, глядишь, и дзыкка на столе появится — побаловать малышей. Отвезешь в город на базар мясо, а взамен доставишь домой отрез на платье жене или обновку детям — опять же радость в семье... Что качаешь головой? Что тебе в моих словах не нравится?
— Мечты у тебя какие-то... — Мурат поискал слово, которое не так хлестко бы ударило по брату... — обыденные...
— А я не фантазер, не летаю как нарт на облаках, — ступаю по грешной земле... И тебе советую.
... Продолжение этого разговора неожиданно произошло через неделю, когда в Хохкау въехала линейка и с нее соскочили на землю двое горожан. Тимур, с утра прибывший в Хохкау сообщить о предстоящем визите гостей из Владикавказа, шепнул Мурату: