Уже в соседнем дворе его нагнала Дунетхан, жена Дахцыко, и сунула в руку ему сверток. Он приоткрыл его, и тотчас густая краска покрыла его лицо — там был чурек, еще горячий, с жесткой, приятно пахнущей коркой...
В старом хадзаре Тотикоевых шахтеры разжились мешком кукурузы и полумешком овса.
— И все? — побледнел от гнева Дауд.
— Эту семью и так обидели, — сказал Хамат. — На днях отняли хадзар, теперь вот зерно...
До этой минуты Тузар держался стойко, но тут, услышав добрые слова старца, пустил-таки слезу. Стыдясь своей слабости, пробормотал:
— Как жить нам?..
Когда и в третьем хадзаре не удалось отыскать тайник, Дауд набросился на Мурата:
— Теперь я знаю, почему ты ускакал той ночью. Ты спешил предупредить аул о нашем приезде. И они все попрятали.
— Не было этого, — жестко ответил Мурат. — Я никому не сказал.
— Не сказал? Тогда объясни, где зерно?
— Какое зерно? Посмотри на эти клочки земли, — повел Мурат рукой по склону горы: — Что на них получишь?
— Значит, нет зерна? — переспросил Дауд.
— Нет.
— Сами в долину за зерном спускаемся.
— Нет у нас.
— В таком случае я принимаю другое решение, — заявил Дауд. — Вместо зерна изымем излишки мяса, — и посмотрел Мурату в лицо. — И пусть никто не скажет, что эти склоны горы не могут прокормить тучные отары овец.
— Мясо? Не имеете права, — заявил Иналык.
— Имеем. Все, что на пользу советской власти, имеем право совершать. И возьмем из расчета: одну овцу вместо... трех пудов хлеба!.. — и, не обращая внимания на ропот горцев, потребовал от Мурата: — Показывай дорогу к ближайшей отаре!..
Тягостно, всей кожей ощущая упрекающие взгляды односельчан, Мурат молча и тяжело стал подыматься в гору.
— Он повел их! — разнесся над аулом женский истеричный вскрик.
Да, он повел их к склону горы, скрывавшемуся за нависшей над рекой скалой, где в это время года обычно паслась общая отара овец жителей Хохкау. Мужчины в ожидании посмотрели на Хамата. Старец провел ладонью по бороде и устало вымолвил:
— Пусть идет. Мы их здесь подождем... И чтоб никто ни одного грубого слова не произнес, — предупредил он...
Весь аул стоял и смотрел вслед пришельцам, следовавшим за Муратом. Они обошли скалу... Каково было удивление Мурата, когда на склоне горы не оказалось отары!..
— Она должна быть здесь! — вырвалось у него...
Дауд снял черную шляпу, провел ладонью по лбу, стряхивая выступивший пот, вновь нахлобучил свой необычный в этих местах головной убор и многозначительно протянул:
— Знакомый трюк. Не тобой выдуман, товарищ председатель сельсовета. Сомневаюсь, что ты знаешь, как за подобные проделки поступают с наглецами. Знал бы — не рискнул повторить контрреволюционные штучки... В общем, поедешь с нами. Отчет о своем предательстве будешь давать самому товарищу Кокову... — И посочувствовал: — Будет нелегко. Мой начальник и не таких обламывал. Ясно?!
Пришельцы возвратились в аул; забросили в арбу конфискованные мешки с зерном...
— Сядешь рядом со мной, — показал Мурату на переднюю арбу Дауд. — Садись.
— Куда ты, сын Дзамболата? — спросил Хамат.
— В Алагир, — глухо ответил Мурат.
— Как же возвращаться будешь? Возьми коня. Эй, Умар, — закричал отец, — запряги коня.
— Поехали, — скомандовал милиционеру Дауд и, когда арба сдвинулась с места, нахмурил брови. — Не надо коня! — и тихо добавил, обращаясь к Мурату: — Он тебе больше не понадобится...
***
... Коков заметался по кабинету, хватаясь за кобуру, махая кулаками перед лицом Мурата, взывая к небу...
— Ты забыл о классовой борьбе!.. — рычал он. — Мы боремся за мировую революцию, а нам кинжал в спину вонзает свой же большевик?! Да-да, ты предал партию, народ, ты предал дело революции!.. На фронте я таких стрелял на месте. Из этого револьвера! И сейчас готов его вытащить. Думаешь, дрогнет рука? Нет! Нет! Нет!!! Будь у меня брат, за подобный поступок я бы расправился и с ним!.. Как ты посмел предупредить этих кулаков, этих извергов?!
— Да никому я ни слова не сказал! — рассердился Мурат.
— А кто предупредил? Об акции знали лишь ты, он, — ткнул Коков пальцем в грудь Дауда, да с такой силой, что тот сел на скамейку, — и я! — ударил он себя в грудь. — Я не мог! Дауд — не мог! Остаешься ты! Ты — человек безвольный, жалостливый! Но кого щадишь? Тех, кто пил кровь народную!..
— Я не предал партию, — гневно повторил Мурат.
— Предал. И если желаешь знать, ты стал убийцей. Молчи! Не возражай! Здесь говорю только я!.. Ты убийца, потому что те излишки, которые мы должны были изъять, спасли бы сотни голодающих. Но мы их не изъяли. И эти люди... погибли! Они мертвы, а ты еще жив! Какая несправедливость!.. — он на минуту умолк, тяжело дыша и ненавидяще сверкая глазищами.