— Как ты здесь оказался? — глядел я во все глаза на Таймураза.
— Через турецкую границу, — усмехнулся он. — Тайком — другого пути сюда у таких, как я, нет... Мой пропуск — золотые монеты...
— Золотые? — переспросил я. — Значит, добился-таки ты своего и теперь живешь припеваючи?..
По его лицу я видел: ему очень хотелось кивнуть мне, подтвердить, что он достиг своего, как и положено настоящему джигиту... Но тут же глаза его потускнели, и он хриплым голосом выдавил из себя:
— У меня свое дело... Жить можно спокойно, не утруждая себя... Но... Проклятая женщина! — внезапно вырвалось у него.
— О ком ты? — с замиранием сердца спросил я.
Он, глянув на меня, процедил сквозь зубы:
— А-а, не стоит о ней говорить... Жил я, не тужил, старательно гнал от себя прошлое... Но... Вот уже второй год, как я потерял покой. Каждую ночь стал сниться аул. Да и днем в самый неподходящий момент настигал меня Хохкау... Маялся, маялся и решил: отправлюсь домой. Мэри — жена моя — стала отговаривать меня, напоминать, что грозит мне на родине... Случаем, ты не собираешься арестовать меня? — искоса посмотрел на меня Таймураз и, не дождавшись ответа, продолжил: — Теперь не страшно. Главное, что я увидел Хохкау. Жаль, Мэри отказалась ехать со мной. И Пита не отдала.
— Пита?!
— Это сын мой.
— Так ты оставил жену и сына?! — ужаснулся я. — Опять?!
Он тяжело посмотрел на меня, растягивая слова, отчеканил:
— Я не мог больше... Или ехать сюда, или прыгнуть вниз головой с крыши высокого здания... Ясно, какой был выбор у меня?..
Я вспомнил, как почти такими же словами он тридцать три года назад объяснял мне, почему решил бросить в горах Зарему и покинуть Хохкау, и жестко произнес:
— Опять ты только о себе думаешь...
— И чего я тебе втолковываю, что к чему?!— тоскливо спросил он сам себя и надолго умолк. — Хочешь услышать, что произошло со мной, как ты покинул меня? — внезапно спросил Таймураз.
Я ПОКИНУЛ ЕГО? Разве я с риском для жизни не вернулся на ферму Роллинса, не уговаривал Таймураза отправиться со мной?!
— Когда ты, Мурат, бросил меня, совсем худо мне стало, — признался он, и из него хлынули, будто бурные воды Ардона, слова исповеди...
— Нет, виноват не Роллинс. Он не изменил своего отношения ко мне, всячески показывал другим, что поощряет мою сноровку и смекалку, приходил в восторг от моего умения покорять мустангов. И зарабатывал я неплохо. Работники Роллинса мне завидовали, относились с почтением, как к счастливчику... А мне было не по себе. С годами все сильнее не хватало участия и теплого отношения окружающих. Пока был рядом ты, Мурат, всегда готовый прийти мне на помощь, на душе у меня было спокойно. Простившись с тобой, я стал одинок, совершенно одинок. Как-то мне пришла в голову невероятная догадка: ты, Мурат, душой на Зарему похож: так же, как она, ты радовался жизни, так же был отзывчив... Мне же это чувство незнакомо.
Видел бы ты, племянник, его глаза, когда я ему сказал, что он въедет в Хохкау только через мой труп. Таймураз никак не мог понять, что дороги в аул ему нет. Он сам избрал свою судьбу, по своей прихоти сломал жизнь Зареме, — и теперь воскресать, чтоб окончательно погубить ее, я ему не позволю. Он не желал внимать разуму, готов был вступить в поединок со мной, рука его уже легла на рукоятку кинжала... Но когда он увидел, что я потянулся к своему кинжалу, вот тогда что-то дрогнуло в нем... И он молча выслушал мой рассказ о том, как погибли Батырбек и Агуз, как сложились судьбы его других братьев и какими карами грозит всем им его неожиданное — из-за границы! — появление в Осетии...