— Но это же балет! Классика! — заплакала Зина.
— Буду знать теперь, как этот позор называется! — вскричал Хамат. — Балет! Позор!
— Дорогой Хамат, подождите же! — бросилась наперерез ему Зина. — Не уходите! Есть еще у нас номера!
— С меня достаточно! — взревел Хамат и замахал рукой: — Эй, Кетоевы, все домой!
Мурат, видя, как горцы поспешно вскочили со своих мест и устремились вслед за Хаматом и Иналыком, понимал, что ему не удержать разгневанных аульчан. Женщины бросились за простыню и, подхватывая на руки свои чада, торопливо уносили их.
Мурат и Тузар никак не могли успокоить плачущую Зину...
— Новая ведь жизнь пришла, новая! — рыдала она. — Люди должны приобщаться к культуре. Я столько времени готовила этот балет. Изрезала свою единственную кофточку. Я мечтала, что скоро отправим Серафиму в Москву учиться. И из-за одного старца все, все испортилось!..
— Горцам нельзя показываться голыми, — напомнил Тузар.
— Не голая она была! Все балерины так выходят на сцену! И потом, ей же всего семь лет!
— Детей с детства надо воспитывать в строгости, — подал голос и Мурат. — Иначе нельзя. Чему в детстве научишь, то проявляется и в зрелые годы...
— Будет у осетин балет! — закричала в отчаянии Зина. — Будет! И очень скоро!.. Посмотрите: еще будем гордиться Серафимой!
Зина никак не могла смириться с мыслью, что красота балета не победила старых предрассудков. Говорить, что горцы в один голос осудили Зину, будет неверно. Конечно, упрекали ее, но и сочувствовали ей, понимая, что она организовывала концерт, желая доставить радость хохкауцам. Потому в один из ближайших дней и рассказал на нихасе свою притчу почтенный Хамат.
— Что гасит любовь? — задумчиво спросил Хамат.
— Разлука!
— Измена!
— Смерть!
Ребята кричали наперебой, а Хамат смотрел на нас, не мигая, не отрицая и не подтверждая ничьей правоты. Мы, молодежь, столпились на берегу речки подле костра, а горцы сидели чинно, слушая внимательно своего старшего. Хамат, взглядом приказав юношам подкинуть веток в костер, тихо произнес:
— Разлука, говоришь? Она, как ветерок, может и погасить огонь, а может и разжечь его.
— Значит, прав я: любовь губит измена! — заявил кто-то из ребят постарше.
И опять старец не согласился:
— Смотря какое яблочко на стороне тебе досталось: кислое заставит вспомнить о том, что осталось дома, вкус которого тебе уже известен.
— Смерть! — выпалил Агубе. — Она уничтожает любовь.
— Смерть?! — возмутился Хамат. — Человек теряет любимую, но любовь всегда остается с ним...
Никто правильно не мог ответить на загадку Хамата. Костер догорал. Мы уже стали подозревать, что старец и сам не знает, что приводит любовь к гибели, когда он наконец заговорил:
— Вы говорите, страшны разлука, смерть... Не это самое ужасное. Страшно, когда он и она рядом, а любовь не сумели сохранить... Часто это бывает, очень часто. И жаль... — Он вдруг посмотрел прямо в глаза Тузару: — Утрата любви начинается с мелочей, с неприметной трещины. Тот, кто вовремя не заметит ее, дает ей возможность увеличиться... Ой как важно вовремя спохватиться.
Тузар вспыхнул. Ему казалось, что он умеет себя держать в руках, ни видом, ни поведением не выдает душевной боли, а Хамат, оказывается, увидел, почувствовал, что неладно у них с Зиной, и завел разговор о любви. Прав старик, прав... Трещину сразу надо замазывать. В конце концов, причина ссоры не столь серьезна, чтобы могла погубить их любовь. Он сейчас пойдет домой, подойдет к Зине, за столом проверяющей тетрадки, и, ни слова не говоря, обнимет ее, шепнет на ухо: «Прости, любовь моя»... И все будет хорошо, ведь они любят друг друга. А это такое счастье, которое не каждому дается...
И еще один случай хочу рассказать. Это уже для тех сегодняшних грамотеев, кто думает, что наши старшие не понимали, в чем сила грамоты.
Зинаида Власовна объявила нам каникулы, и в тот же день мой дед Дзамболат велел мне явиться на нихас. Я, конечно, пришел вместе с Борисом. В присутствии всех стариков дед спросил нас:
— Ну-ка, сможете показать, как ваши фамилии на земле звучат? — и сунул мне и Борису по веточке.
Мы, маленькие грамотеи, пыхтя от усердия, бодро водили по земле хворостинками, выписывая буквы, из которых складывалась — подумать только! — целая фамилия.
— А сможете мое имя? — спросил Хамат, и когда каждый из нас начертил на земле одинаковые закорючки, старый Кетоев неопределенно повел плечом...