... Теперь дорога шла мимо выстроившихся в ровные ряды одинаковых домиков. Видно, хозяева очень старались, чтобы все окна, деревья, заборы выглядели близнецами и были строго выстроены по одной линии. Вдоль частокола и под окнами каждого дома непременно разбиты цветники.
— Немцы тут живут, — кивнул на домики Урузмаг. — Помидоры, огурцы, картофель в город на базар везут. Большие деньги домой привозят. И цветы тоже продают. Много цветов. Разных. В горах таких нет. Семена, говорят, им присылают. — И опять возвратился к какой-то своей теме: — Вы на комбинате не бездельничали и другим не позволяли. И вон какие корпуса поставили.
Быстро. А почему все и везде так не работают? Почему не заставляете? Посмотри, как в колхозах. Есть такие, что трудятся с утра до ночи, душу в дело вкладывают... А рядом — притворщики... Одни в десять раз больше людям дают, а другие и себя прокормить не могут...
По тому, как дядя вдруг всем телом повернулся к Руслану, как, прищурившись, уставился ему в глаза, тот понял: речь пойдет об очень важном. И в самом деле, Урузмаг задел давнюю рану, которая годы бередит душу племянника.
— Отец твой — сильный человек, — заявил Урузмаг. — Работяга. Энергии у него — на зависть людям. Из-за нее и в беду угодил. — Он опять взмахнул кнутом. — Ты когда-нибудь задумывался, сколько человеку в жизни всего надо? Мяса, хлеба, молока, сыра, сукна? Подсчитывал?
— Нет, — признался Руслан. — Не думал об этом.
Дядя усмехнулся, погрозил кнутом:
— Надо думать. Обо всем! Я этот вопрос задал лектору, приехавшему к нам из города. Он начал перечислять, сколько человек за всю свою жизнь хлеба, мяса, молока употребляет... Сколько ему чего другого требуется... А я слушаю его и в уме прикидываю, сколько чего Умар за год выращивает. Только бычков зараз по двадцать на бойню отводил. И каждый на четыре центнера тянул. Кому доставалось то, что выращивал Умар? Людям! И свою семью обеспечивал, и чужие желудки кормил. А его — в Сибирь! Почему? Тебя спрашиваю: почему? Не понимаю это. Не понимаю! А ты? — толкнул он под бок племянника.
Руслан поморщился. Спроси дядя о кулаках и их вреде — он повторил бы немало запомнившихся фраз из газет и услышанного по радио и на собраниях. Но дядя-то спрашивает не о каком-то неизвестном кулаке, а об отце, Умаре.
— Мурат говорит: эксплуататор он, — укоризненно прищурился Урузмаг и гневно запротестовал: — Эксплуататор? Твой отец? Тот, кто сам да его сыновья каждый день с раннего утра до ночи в поле пот проливал? Советская власть не против, чтобы родители своих детей трудом воспитывали, так? Так. Выходит, что Умара сослали из-за Инала. А кто он такой?
— Родственник наш. Дальний.
— Но никто не захочет не только быть его родственником, пусть и дальним, но и жить с ним в одном ущелье. Потому что он пьяница и бездельник. И пришел он к твоему отцу потому, что другие гнали его от себя. Все в ауле знали: Иналу что ни поручи, шиворот-навыворот сделает. Живность погубит, в драку влезет, да еще и тебя в неприятности втянет... В общем, не было ему доверия, никто в свой дом не пускал его. С голоду помирал Инал, весь обносился, только и ел, что на свадьбах и поминках. Но они ведь не каждый день бывают?! А отец твой сумел его от выпивки оторвать. К делу пристроил, кормил его, одевал... Но бездельничать не разрешал. Как свободная минута у Инала, к баловству тянуло его, и Умар тут же находил, чем тому заняться. Круто с ним вел себя, врать не стану: что было, то было. Но ведь Инал стал на человека похож!.. Много, много сделала новая власть. Много хорошего мы от нее увидели. Школы строит, больницы, всем дала право учиться, работать, жить, как подобает человеку. Но почему с лентяев не спрашивает, не знаю! — И с тоской добавил: — Плохо, очень плохо, когда закон выгораживает бездельников. Тогда лодырей больше становится. Презирать их, за общий стол не пускать, — вот как надо! Наши предки так и делали. Чтоб пьяницу или лодыря пригласить на пир?! Никогда! А сами придут — слова им не дают, не замечают их, а бывало, и песню о них споют. А сейчас? Умар склон горы в сад превратил. Хорош он был?
— Яблоки, груши... — Руслан вспомнил, как таяли во рту груши особого сорта, черенки которой достал отец в Унале.
— Теперь нет их! — закричал дядя. — Нет сада! Высохли деревья. Полно в колхозе людей, а некому поливать, некому ухаживать за яблонями и грушами. Сколько Умар подвод с фруктами в Алагир и во Владикавказ направлял, а сейчас ни одно дерево не плодоносит. То склон горы пользу давал людям, а теперь мертв! Кому это надо было? С кого спросить за это?