Утром, не встретившись ни с кем из соседей, осторожно поглядывавших из окон и из-за заборов на Гагаевых, Умар отправился в Хохкау... За Русланом, который сейчас мог очень помочь в становлении хозяйства и в ремонте хадзара, и за мной, своим младшим сыном. Из последнего письма Урузмага, полученного в Сибири, отец знал, что Мурат увез Руслана к себе в Хохкау...
***
В Хохкау Умар не мог въехать иначе, как верхом на коне. Можно было добраться на линейке, дождаться автобуса, который ходил до Нижнего аула через день, а оттуда до Хохкау рукой подать. Но Умар не мог иначе как на коне.
Мурат, возвращавшийся с участка земли и заприметивший всадника еще издали, узнал его и невольно содрогнулся: неспроста Уастырджи столкнул его на этом же самом месте сперва с Таймуразом, а теперь вот с Умаром... Ой неспроста... Отчего бы это?..
Умар сидел на корточках у реки, бессильно уронив кисти рук в воду и обливаясь слезами. Теперь он уже не пытался сдерживать себя, и ему не было стыдно. Река шумно бежала мимо, напевая ему древние мелодии, вызывая картины далекой молодости...
Лошадь фыркнула. Умар оглянулся, увидел горца возле своего коня и торопливо нагнулся над рекой, лихорадочно черпая воду и брызгая ею в лицо, чтоб поскорее смыть следы слез. Напоследок он прижал холодные ладони к глазам и поднялся...
Мурат спокойно дожидался. Умар, приблизившись метров на десять, всмотрелся в него, узнал и невольно остановился. Мурат терпеливо и миролюбиво, даже с какой-то смиренностью смотрел на него и не уходил. Конь фыркал, нетерпеливо бил копытом по земле. Мурат протянул руку и успокаивающе похлопал его по шее. Молчание затягивалось...
— Так и будем стоять: ты — там, я — здесь? — наконец подал голос Мурат.
И тут родная кровь сказалась. Они бросились друг к другу, обнялись... Потом сидели на берегу реки, и Мурат отвечал на вопросы брата, а он — на его.
— Как там Сима, Езетта, Абхаз?.. — неосторожно поинтересовался Мурат и по заострившимся чертам лица брата понял, как отчуждение вновь возникло между ними.
Умар не выдержал, все-таки упрекнул брата:
— Раз так заботлив, чего ж ты не проведал? Приехал бы, посмотрел, и на себя позволил поглядеть...
Слушая его дрожащий от возбуждения и гнева голос, Мурат пристально глядел Умару в глаза и, когда он умолк, спокойно сказал:
— Знаю, что трудно было. Но не старайся разжалобить меня. Сам виноват в случившемся.
— Куда тебе жалеть? — закричал Умар, и лошадь испуганно повела ушами. — Ты не тот человек, что может оглядываться назад. Всмотрись в себя. — Фразы Умара больно хлестали Мурата: — Кому ты добро сделал? Кому? Даже своей любимой Зареме горе принес. Не без твоей помощи она была похищена, а затем и опозорена. И сколько она смогла с тобой под одной крышей прожить? Назови, кого ты осчастливил?
— Видимо, такова моя судьба, — тяжко вздохнув, произнес Мурат. — Мне жаль, что ты и Сима проклинаете меня: я всегда желал вам счастья и готов был отдать за вас жизнь. — Он беспомощно, почти по-детски развел руками. — Но я не мог помочь, Умар. Понимаешь?.. Одно могу твердо сказать: мою судьбу тебе не отделить от судеб односельчан... Походи по хадзарам, присмотрись, кто как живет, сравни с тем, что есть в моем доме, с кем хочешь переговори, и получишь ответ, как я прожил жизнь... Не для себя жил — для людей... Никто не может упрекнуть меня, что я под себя греб... И если не все так получалось, как хотелось, то разве в этом моя вина?..
Умар почувствовал, что Мурат с ним искренен, и голос его смягчился:
— Ты не жил как все. Ты пытался заставить всех жить одинаково, и в этом твоя вина, брат...
— То есть как? — поразился Мурат: такая мысль ему никогда не приходила в голову.
— Ты навязывал всем образ жизни, который кто-то считал правильным и справедливым и это же внушил тебе. И ты не позволял людям самим разобраться, что для них лучше. Ты не давал им права выбора. А разве можно навязать образ жизни, не покалечив души? Люди сами должны определять, как им жить. А все твои поступки были пронизаны одним желанием — всем жить одинаково... Тебе казалось, что тогда никому не будет плохо, — ты был уверен, что несешь всем добро... А выходило иначе: никому не стало хорошо, всем было бедно и голодно... Иначе и не могло быть: человек, потерявший свое, не похожее на других лицо, перестает дерзать, становится овечкой в стаде, где только вожаку-козлу — независимо от того, умен он или глуп, проницателен или бездарен, — позволительно определять и указывать путь... Вы и колхозы придумали для того, чтоб всех под одну гребенку...
— Ты до сих пор против колхозов? — поразился Мурат. — Но разве они не улучшили нашу жизнь?..