Нарком никак не реагировал на документы, которые старик упорно ему подсовывал. Не то чтобы взять в руки — он и взгляда их не удостоил. Нельзя сказать, чтоб он бумагам не доверял, — скорее их презирал. И безгранично верил своему зрению и проницательности, будучи убежден, что может определить, чего стоит находящийся перед ним человек. Наконец нарком встрепенулся, пренебрежительно отмахнулся от документов:
— А-а, это бумажки. Мертвые! А мы с тобой люди. Живые! — и он порывисто наклонился к старику, суровым, ничего хорошего не предвещавшим шепотком охладил его пыл: — Хочу поговорить! — Мурат выдержал паузу до тех пор, пока она не отозвалась в ушах посетителя звенящей тишиной, резко спросил: — Пенсию дать тебе? А за ЧТО?
— За что? — у старика растерянно задергалось веко. — Время подошло. Мне уже шестьдесят стукнуло.
— Нет, ты скажи, что ты такое сделал, отчего страна должна о тебе заботиться? Что? — Мурат настырно наседал на оторопевшего посетителя. — Почему советская власть должна кормить тебя, лечить, обхаживать? Какой ты подвиг совершил? Сколько врагов убил?
— Петру Войнову пенсию дали, — вспомнил немаловажный факт старик. — А какой он герой? От земли не видать.
— На себя смотри! — обрезал нарком и опять перешел на шепот: — Сядут вокруг тебя внуки, спросят, что сделал в жизни, чем гордишься. Что скажешь им? О каком подвиге вспомнишь?
— Все бочком у меня складывалось, — потерянно согласился старик. — Случая не было показать геройство, я ж в том не виноват.
— Виноват! — возразил Мурат. — Человек должен совершать подвиги. Хотя бы один за целую жизнь. Так должно быть! Иначе зачем он живет? — изумился он, доконав этим доводом старика. — А ты? Жил сам по себе. Работал — для себя. Женился — для себя. Детей делал — для себя. А кроме этого что делал? Для народа? В подполье был? Против царя лозунги кричал? Тебя жандармы под конвой брали? Ты белых шашкой рубил? Если да, то вот, бери все. Свое отдам! Другом мне будешь, кунаком! Но ты не говоришь: «да», потому что не такой ты. Потому что ничего геройского не сделал. — Мурат вскочил со стула, быстрыми шагами обогнул стол, положил руки на плечи старика, заглянул ему в лицо:
— Я нарком, да? Мне народ доверил деньги, сказал: «У страны мало средств. Война много разрушений принесла. Что есть — расходуй бережно!» А я должен пенсии давать. За что? Вот тебе — за ЧТО? Сочувствовать тебе — можем. А деньги давать... Почему страна должна быть такой щедрой? — Нарком с надеждой спросил: — Теперь понял, что стыдно тебе у народа пенсию просить?
— Понял, — пригорюнившись, произнес посетитель. — Не повезло мне... Всю жизнь одно знал: работу да работу.
— Глаша! — закричал нарком, и когда в кабинет вошла секретарша, кивнул ей на посетителя и торжественно, точно продолжая давний спор, заявил: — Ему стыдно, он от пенсии отказывается. Добровольно!
Когда дородный мужчина в пенсне и с галстуком-бабочкой, опережая очередь, нырнул в дверь, из кабинета послышался крик — яростный, непримиримый. Нарком метал громы и молнии:
— Не годится так! Не могу так! Денег на больницы не хватает! На школы не хватает! На мосты не хватает! На электростанцию — НЕТ! А пенсию даем буржуям! Нет! — показал он кулак чужаку. — И нет!
Стоя возле непомерно большой скульптуры вздыбившегося коня с отбитым копытом, Глаша, старательно не замечая негодующего взгляда дородного посетителя, терпеливо ждала, пока Мурат выговорится. Потом бесстрастно сказала:
— У этого гражданина все документы в порядке.
— У таких справки всегда есть! — вскипел Мурат. — Сделать такой в жизни ничего не сделает, а бумажку прихватит! Пусть мне начальство голову рубит, а я ему пенсии не дам. Так и знай: не дам! — и вдруг коротко, едва слышно, почти без зла и ненависти произнес: — Уходи... .
И дородный мужчина испугался. Только сейчас. Этот тихий, почти дружеский голос пронзил его страхом, и он торопливо выскочил из кабинета.
Нарком поднял глаза на Глашу. Она посмотрела на него с укором. И нарком наконец сдался:
— Позови того старика, что всю жизнь знал одно — работу...
Глаша не удивилась. С привычной неторопливостью распахнула массивную дверь, отыскав глазами старика, кивком головы подозвала его.
— Звал будто? — озадаченный молчанием наркома, старик в растерянности оглянулся на секретаршу.
— Звал, — согласился нарком и, избегая взгляда Глаши, примирительно произнес: — У каждого человека наступает день, когда он назад оглядывается. О том, что бывает такой день, надо знать. Тебе. Мне. Всем! Твои дети должны знать об этом и твои внуки! Будут знать — станут заранее думать, как жить, чтоб было, что ответить совести. А не молчать, как ты! — вдруг озорная улыбка осветила его лицо, и он, лукаво поглядев на старика, сказал: — Бери его бумаги, Глаша, давай пенсию. Советская власть о старости заботится. Умереть с голоду не дадим никому!