То же самое произошло и у нас: станица и Ногунал срослись, стали одним населенным пунктом. И жили в нем дружно, не делились на казаков и горцев. Когда Максима Кадаева, не только отказывавшегося вступить в колхоз, но и заводившего злопыхательские разговоры о вреде коллективизации, арестовали и отправили в Сибирь (как ни хотелось председателю сельсовета подвести его под статью, обосновывавшую раскулачивание, чтоб всей семьей выслать, ему не удалось этого сделать, потому что всем было известно, что Максим — бедняк из бедняков), его сосед Иван Дыбенко тут же снес плетень из хвороста, разделявший их огороды, и по утрам до начала работы на колхозном поле его тощую фигуру можно было видеть в чужих владениях, где он усиленно обрабатывал грядки. Люди горестно вздохнули: такова жизнь — не успел дух хозяина выветриться из хадзара, как сосед прихватил его участок. Но прошло время, и опять вздохнули люди — на сей раз с радостью, облегчением и даже с умилением. Оказалось, что Иван снес плетень, чтоб легче было помогать осиротевшей семье соседа. Как эта весть не могла вышибить слезу у горянок и казачек?..
В гражданскую войну, когда станица и аул лишились мужчин и даже семьи разбились на красных и белых, и голод, холод нахлынули на прежде богатое поселение, нередко соседи — осетинки и казачки — столовались одной семьей, справедливо рассудив, что так сподручнее кормить и воспитывать детей...
Вот в такой обстановке терпения и уважения друг к другу росли мы, дети казаков и горцев. Сплачивали нас парк, клуб, школа, находившиеся как раз на стыке станицы и аула. Особенно привлекал нас пятачок парка, разместившийся метрах в пятидесяти от клуба, к крыше которого был прикреплен репродуктор, разносивший с двух часов дня до глубокой ночи песни Лидии Руслановой да еще многочисленные танго.
По ту сторону клуба находилась волейбольная площадка, а с тыла примостилась городошная, где играли в футбол. Носились по лужайке часами, самозабвенно ложились под мяч, но особенно любили атаковать, ставя перед собой задачу забить двадцать голов, тридцать, — и преуспевали!.. Игроки часто менялись: то мать позовет сына, то кого-то дома ждут, их места охотно занимали зеваки, и игра продолжалась. Порой команды заканчивали ее совершенно другим составом, нежели тот, которым игра начиналась... Второй страстью моей и Бориса был волейбол. Завез его в станицу киномеханик Хаджумар, который пристрастился к этой игре в армии. Была у меня еще одна страсть, та, которой заразил меня еще в Хохкау Васо Тотикоев. Он как-то позволил мне сесть на свою гордость — кобылу-чистокровку.
После возвращения в Ногунал я очень скучал по чистокровке и обрадовался, когда дядя Мурат сообщил, что ему разрешили перебросить конеферму из Хохкау во Владикавказ и выделили солидный участок земли на окраине города, дали еще с десяток скакунов арабских кровей, и теперь ферма стала называться конезаводом... И вскоре я стал частым гостем Васо Тотикоева и специально сберегал для кобылы-чистокровки кусочки сахара, что перепадали мне к чаю.
Глава 41
С некоторых пор я стал замечать за собой странность: вдруг внимание мое стало раздваиваться. Нет, мяч по-прежнему был в поле моего зрения. Но стукну я его удачно, выискав на чужой площадке пустующее место, и тут же голова моя поворачивается в сторону деревьев, под которыми расположились зрители, а глаза выискивают знакомую девичью фигуру, и я жадно прикидываю, как Лена оценила мою ловкость и силу удара... Она каждый день приходила в парк. Устроится на скамейке, укрывшейся в тени дерева недалеко от волейбольной площадки, и наблюдает за игрой.
Промелькнули осень и зима, наступила весна, — и вдруг Лена как-то сразу преобразилась. Худенькая, с острыми коленками и локтями, девчушка внезапно предстала привлекательной, задиристой, уверенной в себе девушкой. Теперь не она, а я ловил ее взгляд, но он упорно ускользал в сторону. И мне было невыносимо видеть, как выпускники снисходили до семиклассницы и заговаривали с нею на перемене.
Потом и Борис стал увиваться вокруг нее. И самое обидное — он никогда не заговаривал со мной о ней, будто стыдился признаться, что она ему нравится. А ведь мы друг от друга, как верные друзья, ничего не скрывали... И недоумевал, куда же подевалась та затаенная мечтательность, что сквозила в ее глазах осенью прошлого года.
Зато герои фильмов и их поступки запечатлевались в памяти навсегда. И ощущение было такое, как будто в твою жизнь вошли близкие и родные тебе люди. Позже, в санатории, мне довелось посмотреть два старых фильма; я поразился, как эти примитивные, далекие от жизни подделки могли нравиться? Но ведь брали за душу не только нравоучительные сюжеты советского кино, но и сентиментальные зарубежные мелодрамы. То ли они помогали нам оторваться на полтора-два часа экранного времени от будничных, изо дня в день повторяющихся забот и тревог и поплавать в мире грез и необычных приключений, то ли душа не находила другой, более эстетически глубокой пищи.