С кино могли поспорить только книги. К чтению я пристрастился еще в первом классе. Как-то отец увидел в моих руках популярную книгу об Александре Невском.
— Читаешь о нашем родственнике? — серьезно спросил он.
— Родственнике? — удивился я.
— Бабушка Александра Невского была аланкой.
— А аланы — наши предки!
— Вот-вот. И кто знает, может быть, бабушка Александра Невского носила нашу фамилию...
Книга была прочитана в один вечер. Но в ней ничего не говорилось о бабушке полководца. В библиотеке я попросил еще книги об Александре Невском. Таких не оказалось, но седая библиотекарша вручила мне книгу по истории, в которой, как она сказала, рассказывается о других славных полководцах. Это были упоительные вечера: Александр Македонский вместе со мной завоевывал страны и народы, скифы — естественно, вместе со мной! — заманили в сожженные ими степи самого Дария, лишив его еды, его коней — кормов; Петр Первый — опять же вместе со мной! — громил шведов под Полтавой... Затем я стал с упоением читать все, что говорилось о предках осетин — скифах, сарматах, аланах. Я просто стал бредить историей.
Страстью Бориса была художественная литература. Если с моих уст то и дело срывались имена Александра Македонского, Наполеона Бонапарта, Давида Сослана, Александра Суворова, Гарибальди, Линкольна, Бисмарка и многих других, оставивших добрый, а то и недобрый след в истории, то Борис кстати и некстати сыпал именами Флобера, Бальзака, Золя, Диккенса, Толстого, Достоевского, Тургенева, Коста Хетагурова, Александра Казбеги, — кого еще он только ни упоминал, и так как многие из них были сверх школьной программы, часто приводил в восторг учительницу литературы Юлию Митрофановну, которая сама — и не скрывала этого — с интересом слушала рассуждения ученика. Но коньком Бориса были не Белинский, не Добролюбов, а Писарев, которого он ставил выше всех критиков.
Наше с Борисом чтение художественной литературы было своеобразным: книги Дюма, Конан Дойла, Майн Рида, Жюль Верна и других корифеев приключенческой литературы оказались вне нашего внимания. И причина тому: их просто-напросто не было в библиотеке. Поэтому спустя много лет, когда дети моих сверстников увлеченно толковали о трех мушкетерах и графе Монте-Кристо, я никак не мог понять их восторга, ибо сам не прошел через это увлечение. Но нет худа без добра: зато мы с Борисом фундаментально атаковали произведения классиков — и мировых, и русских. И попытка библиотекарей ограничить нам выдачу книг, рассчитанных на взрослых, не остудила нашего пыла — присмотренные нами произведения брали моя мама или отец Бориса...
***
... На последнем уроке Борис прошептал мне:
— В кинотеатре идет новый фильм — «Александр Невский». Говорят, что надо, пойдешь?
Я обрадовано повернулся к другу, облегченно вздохнул: — Сходим! — и подумал: неужто возвращаются времена, когда мы, посмотрев фильм, часами его обсуждали?..
— Я возьму билеты, — сказал Борис и уточнил: — Четыре.
— Четыре?! — поморщился я и спросил: — На кого еще?
Друг усмехнулся, глазами показал на Дутоеву Лену.
— А четвертый билет для кого?
— Рядом с ней сидит, — улыбнулся Борис и зашептал: — Все время о тебе расспрашивает...
— Обо мне?! Верунья?! — уставился я на друга. — Что же это получается? Значит, он сам с Дутоевой, а меня клеит к этой толстушке? И Лена потворствует этому? Лена, которая когда-то ловила мой взгляд... Ишь что придумал верный друг. Сам сбоку от Лены, а я, значит, как истукан, возле Веруньи... Нет, не бывать этому. И я написал записку Борису: «Совсем забыл. Сегодня никак в кино не могу. Должен дочитать Писарева — обещал завтра возвратить в библиотеку».
Борис разобрал мои каракули, недоверчиво покосился — и в самом деле, кто поверит этой отговорке? — и тихо произнес:
— Жаль. Верунья будет огорчена, а она хорошая девчонка...
Однажды вечером я встретил на центральной улице Женю, у которого под мышкой была шахматная доска.
— Ты умеешь? — удивился я.
— Сразимся — увидишь, — пригрозил Женя. — Хочешь?