— Надюша, это и есть мой братик Аланчик. Умница и очень благородный паренек. В случае чего ты можешь на него положиться.
Она смотрела на меня несмело, исподлобья, ничуть не заботясь о том, придется ли она мне по душе.
— Алан, ты-то догадываешься, кто перед тобой? — усмехнулся дядя Мурат. — Будущая невестка твоя. Три часа назад я ее и сосватал. Видел бы ты, скольких усилий мне это стоило. Никак не желала даже поглядеть на твоего брата. Я ей твержу, какой он хороший, героический, нежный, командиром стал, а в ответ только и слышу: предал меня, предал, и видеть его не хочу... И не будь я свидетелем, как Надя много лет назад бросилась вслед за твоим братом в холодный поток, спасая оборудование комбината, как канатом связала себя с ним, чтоб погибнуть — так вместе, — решил бы, что никогда она не любила Руслана...
— Простила меня Надюша, простила, — счастливо засмеялся Руслан и взял ее за руки.
Брат устремился к двери:
— Пойду разбужу отца и мать, — признался: — Не терпится обнять их.
— Стой, — сурово остановил его дядя. — Ты напугаешь их до смерти. Разбудит Алан. — И обратился ко мне: — Прежде зажги в большой комнате лампу. Я там буду дожидаться Умара. Скажи ему, что разговор предстоит серьезный. И оставите меня с ним наедине. А ты, — посмотрел он на Надю, — не показывайся, пока не позову.
... В густой темноте спальни родителей я на ощупь приблизился к правой стороне кровати и, наклонившись к изголовью, тихо позвал:
— Дада...
Тут же заскрипели пружины, и мать, оторвав голову от подушки, испуганно спросила:
— Тебе плохо, Аланчик?
— Да нет. Дядя Мурат приехал...
Разбуженный отец проворчал:
— И чего его принесло на ночь глядя? Весь дом взбаламутит.
— Он не один, — произнес я. — С ним...
Я не успел договорить, как Руслан резко распахнул дверь и бросился к родителям...
— Русланчик! Мой Русланчик! Сколько лет я тебя не видела, — обнимая сына, всхлипывала мать и, не удержавшись, упрекнула: — Хоть бы раз вырвался к нам...
— Иди сюда, сын, — голос отца предательски дрожал. — Дай и мне прижаться к тебе...
Мать опустила ноги с кровати, зашаркала по полу в поисках чувяк:
— Увидеть хочу своего старшего... Каким он стал, — бормотала она несвязно.
Мать, обхватив Руслана за широкие плечи, жадно всматривалась в его лицо:
— Какой ты суровый стал, мой малыш, — шептала она...
Отец привычно быстро натянул брюки, надел рубашку, спросил:
— Мурат где?
— Жаль, Абхаза нет, — вздохнула мать.
— Призвали его в армию, — пояснил отец Руслану. — Служит на границе, где-то в Западной Украине...
— Мне дядя Мурат говорил, — кивнул головой Руслан...
... Выпроваживая нас из гостиной, Мурат сурово наказал мне:
— Алан, оповести Езетту...
... Когда я возвратился с Езеттой, так и не рискнувшей сесть вместе со мной на Гнедого из-за боязни, что кто-то увидит (убежденно сказала она) и осудит ее, а потому всю дорогу семенившей ногами, держась за стремя, Руслан встретил нас у ворот... И лишь позже, когда Езетта ушла на кухню помогать матери готовить угощения, а мы с братом и его невестой притаились в моей комнатушке, я вновь спросил Руслана, где он воевал. Он отшутился. Видя, что я огорчился, брат намекнул:
— Где сейчас самая большая заваруха, там я и находился.
— В Испании? — догадалась Надя, и глаза ее еще пуще засверкали.
Пока я отсутствовал, она сняла шерстяной платок и аккуратно повязала голову цветастым, отчего стала гораздо миловиднее.
— Я этого названия не произносил, — засмеялся довольный Руслан.
— Потому и не писал мне? — спросила она.
— Потому и не писал, — серьезно кивнул он головой.
— И как там было? — подал я голос.
— Гражданская война всегда ужасна, — вздохнул он. — А эта — хуже не бывает. Гибнут и солдаты, и добровольцы, а больше всего старики, женщины и особенно дети...
— А как тебя ранило? — спросил я.
— Под Мадридом, — пояснил он. — Мы отражали атаки франкистов. Пришлось подменить убитого в упор пулеметчика... Меня и задело шрапнелью. Девять осколков вонзились в тело.
— Девять?! — ахнула Надя.
— Восемь — так себе, не страшно, — быстро добавил Руслан, — угодили в мякоть, а вот девятый разворотил плечо и кость сломал... Но теперь ничего, — он подвигал рукой, — видите: уже слушается меня... Мне в госпитале такую нагрузочку дали на нее, что и мертвая бы ожила. Потом привезли на Кавказ, совсем по соседству находился — в Домбае.