Идею одобрили, особенно то, что я хотел вручить коней самому Иссе Плиеву... Путь, на который в мирное время уходило три-четыре дня, занял три недели. Хорошо, что сена взяли с запасом. Помогли и черкеска, на которой сверкал орден Красного Знамени, кинжал, шашка, пистолет на боку... Входя к начальнику станции, я не просил — приказывал подцепить три вагона к проходящему воинскому составу, упрямо повторяя, что кони — такой же важный груз, как и танки, самолеты, орудия... Иногда, чтоб добиться своего, приходилось хвататься и за кинжал, а то и шашкой размахивать.
... Начало светать, когда состав резко остановился. Послышались команды. Кто-то прикладом винтовки громко забарабанил в дверь теплушки. Васо отодвинул засов. Из вагонов высыпали солдаты, торопливо вытаскивали пулеметы, сворачивали в скатки шинели... Скорее! Скорее! Вдоль состава двигалась группа командиров. Я встал на пути впереди идущего:
— Послушай, дорогой. Эти кони должны ехать дальше...
— Дальше?! — возмутился командир. — Дальше — немцы! Ты, джигит, ищешь фронт? Через час-другой он будет проходить здесь, — показал он рукой на пшеничное поле. — Сгружай коней!
— С десяток бы нам, разведке, — торопливо попросил один из командиров.
Эшелон еще не ушел, когда со стороны городка показались немецкие танки, и начался бой...
Через несколько дней одноногий Васо, которого определили в конюхи при лошадях разведки, проболтался, кто я такой, и обо мне доложили по инстанции. Пришел приказ: немедленно откомандировать героя гражданской войны в тыл. Но к этому времени я был ранен. Одна из гранат взорвалась слева от меня, осколки впились в плечо, руку, бок. К счастью, коня не задело, и он вынес меня.
Раненого, меня отправили в Осетию в сопровождении Васо. Хирурги спасли руку, но двигать ею я с того времени не могу — искореженная, она бессильно свисает вдоль тела. Я стесняюсь ее уродства и, чтоб оно не бросалось людям в глаза, усаживаясь на стул, укладываю руку таким образом, чтоб кисть покоилась на рукоятке кинжала.
Когда враг приблизился к Кавказу, я категорически отказался покидать Осетию, на все уговоры твердя: «Только в Хохкау!»
И меня привезли в Хохкау. А когда в ауле не осталось мужчин — все отбыли на фронт, — мне вновь пришлось председательствовать...
Я обошел стариков аула, тех, кто еще мог стоять на ногах. Каждое утро резали одного-двух баранов и варили целый котел похлебки, которой возле развилки дорог кормили детей беженцев. Котла хватало едва на полчаса, и мы возвращались в аул, клянясь, что больше ни за что не возьмемся за это дело, ибо не в силах смотреть, как тянутся к нам руки голодных детей, как жадно они заглатывают, обжигаясь, картофелины и кусочки мяса. «Ни за что!» — говорили старики. Но еще задолго до рассвета мы уже спешно готовили еду.
Как-то, вновь оказавшись в потоке несчастных беженцев, я не мог оторвать взгляда от женщины в низко повязанном платке и крестьянском платье, что, роняя слезы в серую придорожную пыль, с трудом передвигала босые ноги. Я ужаснулся, глядя на эти ноги: опухшие, с кровавыми волдырями и открытыми ранами, с потрескавшимися подошвами... Каждый шаг давался женщине с трудом. Но она упорно, преодолевая боль, шла вперед, оставляя за собой кровавый след... И при этом левой рукой она прижимала к груди ребенка, а правой — тянула за собой хныкающего, измученного малыша, которому от силы было четыре годика... Несчастная беженка пошатнулась... Глядя на нее, я еще острее почувствовал народное горе и, хоть спешил, не мог, не был в состоянии усидеть в седле. Соскочил с коня, подхватил с земли изможденного мальчугана, подсадил в седло. Малыш испуганно закричал, потянулся к матери.
— Посиди, посиди минуточку, Муратик, — попросила она, тяжело уронив руку. — Совсем силенок не стало. Сынок, конечно, совсем махонький, да дорога все жилы вытянула. Была бы еда... — И, застыдившись, пораженно воскликнула: — Это вы, Мурат?!
Я посмотрел ей в лицо и не поверил своим глазам. Передо мной в облике украинской крестьянки стояла, пошатываясь от усталости, жена моего племянника Руслана... Надя!.. А малыш, которого я подсадил на коня, был их сын, которого они назвали в мою честь!.. И которого я до этого ни разу не видел! И в руках у нее новорожденная дочь Залина, о существовании которой я не знал!
— Откуда ты? — глупо так спросил я.
— Из Бреста, — беспомощно произнесла она, а слезы потекли у нее из глаз, и она, теряя сознание, выдохнула облегченно: — Дошла!..
Надя упала бы, не подхвати я ее и малышку...
Мурат пристукнул трубкой о носок сапога, вытряхивая табак, убежденно заявил: — Нет такого ордена, который заслуживает Надя! Нет! — и добавил: — А жаль...