— Коза, не газуй! — останавливает её Алик, а она не обижается на его высказывание и лишь улыбается, словно он сделал ей комплимент. — Мало ли кто там может быть. Сейчас я сам погляжу, а ты здесь замри, — Алик нахлобучивает по самые уши панаму, вытягивает кривой нож и лезет между камнями.
За ним, суетливо ползёт Маша, обдирая локти в кровь, но старается не отставать от худощавого парня.
— Я тебе сказал остаться! — озирается Алик, тряхнув несуразной козлиной бородкой.
— Вот ещё! Ты один раз в понор едва не свалился, если б не я…
— Ладно, ползи, — неожиданно смиряется Алик, столкнувшись с её лучистыми глазами, ярко блеснувшими в свете молодой Луны.
Они выползают к обрыву и замечают костерок, а над ним склонился тщедушный дед в сером халате, с надвинутым на голову капюшоном.
— Откуда он взялся? — удивляется Алик и хочет встать.
— Не двигайся! — Маша с силой дёргает его за пояс.
— Ты чего? Обыкновенный старик…
— Смотри! — Маша вытягивает тонкий пальчик. — Это, наверное, зеки? Тоже дым учуяли. Сволочи, сейчас дедушку убьют, — в её глазах появляется влага.
С обрыва видно, как к поляне, где греет руки старик, приближается группа людей. На их руках под всплесками отблесков от костра, виднеются синие перстни и другие наколки.
— Точно, это зеки-людоеды, — вздрагивает Алик. — Сейчас бы автомат! — он в бессилии закусывает губу и сдёргивает с головы панаму, утирает мокрое лицо.
— Надо его спасти, — всхлипывает девушка.
— Как? — чернеет лицом Алик.
Неожиданно старец встрепенулся, повёл головой, с трудом встаёт и идёт в сторону зеков.
— Что он делает? Бежать надо! — всхлипывает Маша.
Людоеды выбираются из зарослей, гнусно посмеиваясь, останавливаются.
— Ты кто, человече? — хохотнул Витёк, увидев бредущего навстречу старика.
— Дед явно не в себе, — Вагиз с жадным любопытством оглядывает его с ног до головы.
— Откуда это он? — удивляется Бурый.
— Какая разница, — тихо произносит Репа, глотая слюну, — жаль тощий, но печень и сердце должны быть большие, в углях запечём… вот и костерок так кстати.
Странно, но старик с такого расстояния услышал, что говорит Репа, но не пугается, а лишь устало улыбается и говорит, словно каркает простуженный ворон:- Людей нельзя есть, дети мои. Он смотрит на них как на малых детей, а его мутные, в красных прожилках глаза, не мигают и неожиданно зеки чувствуют вялость в ногах, руки безвольно свешиваются и ужас захлёстывает все их сущности.
— Валим отсюда! — пытается крикнуть Вагиз, но язык разбухает, и гортань выдаёт нечто нечленораздельное.
— Я чувствую, вы голодны и злы. Злыми быть плохо, человек должен любить друг друга. А голод — явление проходящее. Слышите? Это стая собак, они тоже голодные, им нравятся ваш запах, скоро они будут здесь.
Витёк дёргается, но ноги не держат, падает лицом на землю, бьётся в истерике, размазывая кровь и сопли. Нечто ледяное хватает его сердце, мнёт, вызывая дикую боль, затем отпускает, старец мягко улыбается:- Ты не дёргайся, сынок, от моих пут ещё никто не уходил… даже звери. Я вас спасу и накормлю, но вы обязаны принять мою веру.
— Какую веру? — изумляется Вагиз и откровенно заявляет:- Мы людоеды!
— Я вас очищу от этой скверны и вы будете моими учениками.
— Какие, мать твою, ученики, я в законе! — порывисто выкрикивает Вагиз, но на его сердце словно ложится мягкая лапка, твердеет и выпускает стальные когти.
— Хватит! — взвизгивает зек, покрываясь липким потом. — Что мы должны делать?
— Учиться, — старец склоняет голову, в глазах плещется безумие. — Мир погиб, и любая жизнь сейчас принадлежит великому Хримусу!
— Чего? — осторожно выговаривает Вагиз.
— Это тот, кто уничтожил слабых богов и стал Единым.
— Картина Репина — «Приплыли», ещё один секстант, — хмыкает Бурый и мгновенно изгибается в судорогах.
— Нельзя так шутить с Хримусом, за это полагается жуткая смерть, но… я прощаю тебя, дитя неразумное, ибо рассудок твой во тьме, но я открою вам глаза и дам счастье быть под сенью Хримуса.
— В натуре, понял я, понял! — Бурый пытается отползти, но ноги словно скручены канатами.
Стая голодных собак врывается на поляну и несётся на старца. Ещё мгновение и острые клыки будут терзать дряблую плоть.
— Договорился наш дед, — злорадно сплёвывает Репа.
Но старец поднимает мутный взор, на глазах лопаются капилляры, добавляя в красную паутинку ещё кровавых пятен, он вытягивает руки, крючковатые пальцы с обломанными жёлтыми ногтями шевельнулись и… псы останавливаются как вкопанные.
— Не хрена себе! — восклицает Бурый.
— Тише! — цыкает Вагиз, с уважением глядя на старца.
Порыв ветра с наглостью откидывает капюшон, обнажая гладко выбритый череп. Старец морщится, крестит воздух непонятным образом — по диагонали, постанывая, опускается на колени, касается лбом каменистой земли, затем садится на камень и раскачивается, заунывно распевая странную молитву. Глаза его закрыты, веки, вспухшие с чёрными пятнами. Но вот его ресницы дёргаются, словно в конвульсиях и показываются два тусклых глаза в кровавых пятнах, а угольно чёрные зрачки прицельно расстреливают окружающее пространство. Улыбка ползёт по его иссушенному лицу, он видит перед собой застывших в нерешительности одичавших собак. Псы сталкиваются с его взглядом и пятятся, роняя слюни. Старец медленно встаёт, вытягивает руки в сторону стаи, губы шевелятся, изрекая гортанные звуки, они замирают, поджимают хвосты и не могут сдвинуться с места. Страшный старик, шаркая ногами, уверенно двигается к ним. Звери жалобно визжат, словно трусливые домашние шавки мочатся на землю. Старец останавливается у суки с отвисшими сосками, в ладонь из рукава выпадает нож. Собака сотрясается от крупной дрожи, порывается бежать, но заваливается на бок, а старец присаживается, гладит живот между сосками, щупает рёбра, улавливает бешеный стук сердца и, хладнокровно вонзает лезвие. Мгновение, и всеобщее оцепенение исчезает, одичавшие собаки с воем разбегаются, а на земле бьётся в конвульсиях самка.
— Людей нельзя есть, — хрипло каркает он и, с отрешенностью отходит, вытирая окровавленное лезвие о грубую ткань халата.
Вагиз, с лицом цвета грязной простыни, поспешно кивает:- Бурый, тащи сюда суку, — прерывистым голосом приказывает он, с ужасом поглядывая на старца.
— Кушайте, дети мои, — старик вновь крестит воздух по диагонали, — а я скоро приду и поведу вас.
— Поведёт он нас, — чтобы не слышал старец, тихо шепчет Вагиз и пятится к своему укрытию в камнях, но он знает, теперь они никуда не денутся от ужасного старца, что-то внутри, словно обломилось и заставляет безропотно подчиняться.
— Что это было? — трясётся Маша.
— Гипноз… что ли? — Алик не меньше потрясён и отползает, стараясь не попасть под внимание страшного старца.
— Зачем он самочку убил, у неё же щенята, — всхлипнула Маша.
— Тише! Уходим. Здесь оставаться опасно. Надо об этом деде срочно доложить Виктору.
Гл.17
— Я приветствую тебя, правитель, — старец в поклоне склоняется перед Идаром. За ним стоят непривычно безвольные зеки, глаза у них пусты, губы сжаты и что-то шепчут, словно произносят молитву.
Идар цепким взглядом оглядывает тщедушную фигуру старика, отмечает про себя, что тот старательно прячет взгляд и старается капюшоном полностью прикрыть лицо, затем перекидывается на зеков, долго их изучает. Что-то здесь неправильное, непонятное, а значит — опасное.
— Ты кто, отец? — мягко спрашивает Идар.
— Обычный человек, обиженный судьбой, но обласканный смертью, — старик крестит воздух по диагонали.
— Так ты божий человек? — догадывается Идар.
— Я то? Да… я от него, — ещё ниже кланяется он.
— Что тебе надо? — Идар пытается разглядеть его лицо, но видит лишь кончик носа и старческий подбородок.
— Приюта, мне и моим несчастным ученикам.
— С каких это пор они стали несчастные? — насмешливо произносит Идар, скрещивая локти на груди.